Кому много дано. Книга 2

Глава 4 Петруччо, это я, Жоржик

Чернота, из которой смутными вспышками появляется… что-то.

И первыми появились боль, тряска и тошнота — так себе компания. Болит рука, плечо, голова. Колено болит еще — с тобой-то что не так⁈ К горлу подкатывает: похоже, сотряс у меня.

И трясет еще, дополнительно. Каждая дорожная кочка шлет привет и моей голове, и плечу.

С плечом особенно худо: я на нем лежу. На нем и на правой руке, которая одновременно и отнялась, и болит, вот так вот.

Ни черта не вижу, даже сосредоточившись на действии «разлепить веки, открыть глаза». Мешок у меня на голове, очевидно.

Сама голова, как ни странно, лежит на чем-то мягком, колышущемся… Подушку они мне подсунули, что ли⁈

…Нет. Неожиданно четко, ясно осознаю ситуацию.

Я в машине, в багажнике старого универсала, рядом с которым меня и вырубили. Того самого, с надписью про детские праздники. А это вот колыхающееся — это ростовой костюм клоуна, наполовину тряпичный, наполовину надувной. Я еду в багажнике, притиснут к этому клоуну, и, наверное, эта фигура меня закрывает от взглядов со стороны салона.

Там, в салоне — двое. Для троих на парковке не было места, где спрятаться. Но они разговаривали друг с другом, кто-то сказал «Петя». Значит — двое.

Меня куда-то везут, чтобы допросить всерьез.

Проверить гипотезу я не могу, но этого и не требуется. Понимание абсолютно прозрачное, как случается только в экстремальных ситуациях. Багажник универсала. Клоун. Двое. Да, всё именно так. Я здесь.

Руки у меня чем-то стянуты за спиной, хрен пойми чем: то ли веревки, то ли монтажные стяжки, любимые современными гангстерами.

Ладно.

Начинаю пытаться ворочать ими, разгонять кровь, шевелить пальцами и локтями. Больно, да. Терпи, Егор. Жизнь важнее.

…Куда везут, интересно? Вряд ли далеко — времени у них нет. С трассы свертков быть не должно, если мой дядюшка угадает, куда пуститься в погоню, налево или направо, «Урса» настигнет этот рыдван играючи. Значит, в ближайшее время меня вытряхнут и снова начнут допрос.

…А, стоп! Могли в само село завернуть. Оно большое, там явно можно найти уголок, чтобы на пару часов укрыться и сделать черное дело.

Вот только снаружи — шум ветра. Никаких тебе голосов, гудков или других звуков поселения. Да и скорость, судя по тряске, приличная. А еще вспоминаю, что мне известно о сервитутах: камеры там на каждом углу, вот что.

Значит, всё-таки по трассе везут!

Пока всё это раскидываю у себя в голове, продолжаю двигать руками. Как лягушка в той басне, блин, которая в молоко упала…

Вроде бы идет легче, сектор доступных движений стал больше, кисти теперь чувствую как положено, целиком.

Стараясь не шебуршать и не менять положения тела в целом, ощупываю пространство.

Точно, багажник. Рифленый пластик, а вот что-то похожее на порожек, а вот… Стоп. Это то, что я думаю? Да.

Где-то со стороны заднего сиденья, в углу багажника, пальцы рук, связанных за спиной, нащупывают… отвертку. Да, точно отвертка! Большая! Только вот что с ней делать?

Подобрав инструмент, безуспешно пытаюсь поддеть им веревку, или что там у меня на запястьях. Не реально.

В это время из салона доносится:

— Вон туда! В сторону чутка, с трассы… Да не в реку, Петруччо! Рано еще.

Пихаю отвертку в задний карман штанов — ну а какие есть варианты?

Тачка тормозит. Мои похитители без лишних слов оперативно выскакивают наружу.

Щелчок — открывается багажник. Кто-то сграбастал меня за куртку. Рывок!

Шмякаюсь, не успев сгруппироваться, на землю — на бок, как лежал. Снова дикая боль в плече… А потом пинок в другое плечо разворачивает меня на спину. Насколько это возможно со связанными руками, конечно.

Жесткий голос:

— Слушай сюда, пацан. Нам нужна вся информация про договор. Говоришь четко — остаешься в порядке. Мямлишь — будем резать тебя. Скажи, если понял.

Молчу. У меня на башке мешок — может, я сознание потерял? Они же не видят.

И… мне прилетает удар. Совсем неприятный — именно туда, куда джентльмены друг другу не бьют.

С шипением сгибаю колени — бац! Новый пинок — в колено! Которое и так болит!

— Дурака не валяй, — голос добавляет жести, — я вижу, что ты очухался. Еще раз. Скажи, если понял меня?

— П-понял, — выдыхаю внутрь мешка.

— Рассказывай про договор. Громко. Внятно. Быстро.…Петька, твою налево! Диктофон, ну?

— Включаю.

Страшно, честно говоря, до усрачки.

В башке пульсирует боль — и еще мысль о том, что нельзя, нельзя ничего говорить. Во-первых, сейчас наши появятся на «Урсе». (В этот момент, когда я валяюсь в снегу перед двумя отморозками, гном, киборг и внезапный уральский дядюшка — они самые что ни на есть наши! Роднее некуда!)

Во-вторых, если я скажу, чего эти черти требуют — меня тут же и прикончат. Или нет? Или… В голове туман, очень трудно соображать. Тупняк плюс смятение — ужасное сочетание!…А что я, собственно, вообще могу им раскрыть? Сам не очень-то много знаю! А что из сведений, которые я получил от Лодочника — секрет для этих парней?

— Что… конкретно рассказывать? — выдавливаю я.

И тогда мне в бедро втыкается лезвие. Чуть выше колена, со внутренней стороны. Жгучая, острая боль! Хрен поймешь, насколько глубоко!

Ору. Чья-то рука сдавливает мне горло, фиксирует шею. Ноги тоже кто-то фиксирует.

Шепот в ухо, через мешок — быстрый, громкий:

— Ща буду вести от колена вверх, понял? Отвечаешь нормально — веду медленно, пургу гонишь — быстро буду вести! Вопрос первый! В чем! Предмет! Договора!

Жжение тянется по бедру.

Я, задыхаясь, вываливаю рассказ, который услышал от йар-хасут.

Не весь! С купюрами! Формулирую на ходу, как могу. И по ходу рассказа…

По ходу рассказа я сам понимаю, что нет, нет в этих сведениях ничего такого! Нет бизнес-секретов, нету военной тайны! Это общая информация! Не верю, что кроме моего пропавшего папеньки, никто про это не знал!

Только сведения о трех неотклонных сделках — проглатываю. Давлю, заставляю себя смолчать.

Остальное — сбивчиво пересказываю, потому что, блин, очень уж некомфортно! Это не с Карасем взглядами меряться, это жутко! Где там мой чертов дядюшка с подручным киборгом⁈

Лезвие ползет вверх, рассекая штанину. Медленно. Этот урод больше давит, чем режет. Умом понимаю, но всё равно — паника!

— Второй вопрос! Как! Попасть! В Изгной?

— Жорик, погоди, я походу на запись не нажал.

…Давление на шею ослабевает, жжение в бедре — тоже.

— ПЕТРО, ГОВНОЕД! Ты гонишь, в натуре? В смысле, ты не записал⁈

— Да телефон — барахло, на морозе виснет…

— Петя, я щас тебя вот как его разложу, понял? И пилить буду! — рядом со мной происходят какие-то телодвижения, в ногах кто-то возится.

— Да не кипишуй, чо ты, Жорж! Я всё запомнил, как от зубов! Чайку хлебанул же… Дословно всё повторю, зуб даю!

— Мне насрать, Петя, что ты запомнил! Мне отчет нужен! А, с-сука! Включил?

— Вроде, да… — опять возня у меня на ногах.

— Вроде? Петруччо-на! В натуре тебе зубы выбить?

— Включил, Жора! Пишет!

И опять лезвие погружается мне в бедро. Опять ору! А что? Пока жертва орет — время идет. А время работает на меня.

— Второй вопрос-на! Как. Попасть. В Изгной!

Хриплю:

— Только из аномалии! Если встретишь портал или йар-хасут! Только так!

Сопение в ухо. Потом:

— Ты! Можешь туда! Провести? Ну?

— Специально — нет!

…И лезвие проворачивается у меня в ноге.

— Да нет, нет, нет, сука! Я туда сам случайно попал оба раза!

…Острая боль прекращается — почти райское облегчение, только есть нюансы.

Вновь хриплый шепот через мешок, лицо этого гада прямо рядом со моей лицом, только я не вижу:

— И третий! Самый главный! Вопрос! Скажи, что понял! Понял меня? Скажи, что не врешь! Готов отвечать?…Говори!

— Готов! Честно! Понял.

Лезвие дергается вверх.

— Как! Перезаключить! Договор! На другого? Говори, быстр-ро!!!

— Йа-а не…

— Быстро! Говори! Сука! Как???…Всё тебе там отрежу, понял⁈ Не хочешь — тогда отвечай!

И…

— Ритуалом! — ору я. — Перезаключить договор можно через ритуал!

Пауза.

— … Петя, телефон пишет?

— Да! Пишет всё!

— Ладно… Какой, нахрен, ритуал⁈

Да если б я знал, какой! Это ведь чистая импровизация. От безысходности — потому что ответ «не знаю» похитители явно не примут. Хотя я и вправду не знаю!

И как же паскудно, что заблокирована магия! Но всё-таки то немногое, что у меня получается вспомнить, за что успеваю в панике ухватиться мыслью — это уроки Немцова. По начертательной академической магии.

— Н-надо начертить октограмму, — бормочу я, — и несколько символов… И сказать заклинание…

Пауза.

— Чё? Какие еще, нахрен, граммы? Какие символы? Описывай! Четко! Сюда говори!

— Не могу, это рисовать надо… Словами не выйдет…

— З-зараза…

Я прямо чувствую, как эти двое переглядываются.

— Ну он же в браслете, — наконец произносит Жорж, он же Жора. — Слазь.

Это команда Петру, и с моих голеней исчезает тяжесть.

Исчезает с шеи рука. А еще раньше — нож из раны.

— С-сука, стоя он истечет… Держи ноги ещё! Дай бутылку!

Опять фиксация, а потом на бедро начинает литься… Жидкий азот, по моим ощущениям, туда льется! Снова ору, снова урод меня душит.

— Всё, теперь точно слазь, поднимай его.

Меня вздергивают, ставят на ноги. Я пытаюсь упасть — даже не нарочно, и в самом деле очень трудно стоять.

— Чаю ему дай.

С головы сдергивают мешок.

Передо мной — двое. Мои ровесники — в смысле, ровесники того Егора. Лет по двадцать пять. Одеты в зимние спецкостюмы для экстремалов — облегающие и плотные, с кучей карманов. На головах одинаковые лыжные балаклавы — не вязаные, а тоже какие-то технологичные, специальные. Зрачки у обоих бандитов — огромные. Я даже решил на мгновение, что парни в контактных линзах… Но нет.

Рядом — мост. Тот самый, через речку с забавным названием Уй. Значит, мы переехали его в обратную сторону. Вниз с берега идет горка. Ребятишки, наверное, тут катаются… Днём.

— Башкой не верти, понял! — тот, который, судя по голосу, Жора, четким движением, отпустив мою куртку, хватает больную руку, оказывается сзади.

Одновременно выкручивает, обездвиживает, и держит, чтоб не упал. Вот как выкрутить руку, которая связана? Уметь надо! Этот урод — умеет. Надеюсь, что он не видит под моей курткой рукоятку отвертки…

Между тем второй, Пётр, срывает с пояса фляжку. Пихает мне в зубы.

— Пей! Пей я сказал! Глотай!!!

Во фляжке — горячее. И, черт побери, больше всего это действительно похоже на чай! Травяной, крепкий, и… магический?

От глотка я совершенно неестественным образом наполняюсь бодростью. Ну то есть не то чтобы прямо бодростью! Но боль в бедре, плече и колене рывком отступает, сознание проясняется и как-то сужается одновременно. В голове возникает легкий звон. Так быстро ни один энергос не действует!

— Хорош! — Петр отнимает флягу и сам делает два глотка. Движения — точные, резкие, но какие-то чересчур сильные, акцентуированные; зрачки — на весь глаз.

— Дай ему телефон, пусть там нарисует, — командует Жора, фиксирующий меня, точно литая статуя.

— Где «там», алё, Жоржик? — Петр крутит кнопочным телефоном.

— Петруччо, гандон!

— Да в смысле⁈ Ты сам сказал не смартфон, а звонилку брать! Блин, у него батарея села почти…

— Вон, на капоте пускай рисует, — принимает решение Жора. — Пальцем! Камера есть в этом кирпиче?

— Откуда-на?

— С-сука… Значит, будешь запоминать! Досконально! До последней закорючки, блин! Фотографически!

В досаде он отпускает мое плечо, толкнув. Шатаюсь, делаю шаг, разворачиваюсь к обоим уродам лицом… И в этот момент мои руки оказываются свободны.

Свободны!!!

Нет времени выяснять, как так получилось.

Ныряю ладонью в карман, нащупываю отвертку. Сжимаю.

— Да без проблем я запомню, чо ты, ты же знаешь, — бормочет Петя, делая еще один глоток из фляжки, запрокидывая голову.

— А ну, повернись обра… — командует Жора, его рука в перчатке скользит к ножу на бедре.

На его бедре. В ножнах.

Я поворачиваюсь.

И одновременно с этим выбрасываю руку с отверткой.

Он успевает чуть-чуть отшатнуться — но не отпрыгнуть. Руки у меня задеревенели — но удар хороший. Не зря Егор Строганов качал массу в зале — а Гундрук на спортплощадке учил меня бить.

Наконечник отвертки пропарывает и рвет балаклаву, погружается ему куда-то в щеку. Брызжет кровь.

…Я отскакиваю.

Потому что Жора стоит на ногах — и нож в руке. И он не похож на парня, который сейчас упадет, или на застывшего в шоке.

Увы, эти двое похожи совсем на других людей! На упоровшихся стимуляторами отморозков, которым меня скрутить — всё равно что… глоток чая сделать.

Но пара ничтожных мгновений у меня есть.

И я использую их, чтобы метнуться к берегу. Крутому и скользкому.

Сделав пару стремительных, неловких шагов, прыгаю! — страшнее всего сейчас просто увязнуть в снегу, как дурак.

Но нет.

Разгона и массы хватает — шмякнувшись, я качусь кувырком, сначала не очень быстро, но потом всё стремительнее.

Совсем неширокая речка — но с чистым, открытым замерзшим руслом.

И поэтому, прыгнув вбок, по диагонали, в сторону от моста, я укатываюсь на добрую полусотню метров.

Снег в ушах и за воротом, ссадины на лице, снова резкая боль в колене, потеряна шапка — но это ерунда.

У машины Петя орет:

— Жоржик-на! Ты кретин!

Вскидываю правую руку.

Браслет на запястье вибрирует и издает резкий, противный писк. Надеюсь, те двое его тоже слышат. Предплечье пронзают уколы электротока, но это неважно. После Жориного ножа в бедре — ерунда!

Браслет отсылает сигнал, что Егор Строганов самовольно покинул ту территорию, на которой ему разрешено находиться. И я сейчас искренне хочу верить, что этот сигнал моментально получит полиция сервитута Седельниково, или как он там, и они немедленно захотят наложить на меня ответственность, пускай даже уголовную. Очень надеюсь!

— Жорик, атас!

Со стороны сервитута — мне с речки хорошо видно — на мост вкатывается «Урса». Из окна торчит Гром, который — тах-тах-тах! — садит в сторону «Детских праздников» из чего-то скорострельного.

Петя взмахивает рукой… Вспышка и громкий хлопок. По мосту расползается черный дым, «Урса» со скрежетом тормозит, но влетает в облако.

Через несколько секунд дым развеивается, а вернее — его уносит! Внедорожник стоит поперек полосы, Гром вывалился наружу, продолжая шмалять в сторону злоумышленников… только тех у машины уж нет. И Петя, и Жора с распоротой щекой, схватив какие-то рюкзачки, стремительно исполняют тот же маневр, что и я — только с другой стороны дороги. Бегут! Но не на речку, а в лес. Я бы даже сказал, ускользают — потому что по рыхлому снегу они движутся очень ловко: вот только что прыгнули в кювет, и уже где-то в кустах!

— Стоя-я-ять!!! — орет Гнедич, тоже выпрыгнув из машины.

Делает пасс — и там, куда ломанулись Петя с Жорой, взметается буран. Теперь уж точно ни черта не видно! Киборг опускает оружие.

…Минут через пять Гром подводит меня к «Урсе», оказав помощь с тем, чтобы подняться по склону.

Ноги у него оказались тоже металлические — ну по крайней мере, ступни. В снег погружались так глубоко, что со склона Гром при всем желании не скатился бы. А мне, когда схлынул адреналин и эффект бодрящего «чая», стало совсем хреново — сам бы обратно не влез. Браслет перестал пищать и пускать электрические разряды, едва я приблизился к трассе.

Дядюшка суетится, всплескивает руками:

— Егор! Магическая сила, Егор! Сколько крови успел потерять, а? Живо, живо в салон! Я сейчас подлечу…

— Ты умеешь? — выталкиваю я из себя, плюхаясь на кожаное сиденье.

— Да уж как-то справлюсь! Не целитель, но первую помощь… Врачеств тебе положу, утоляющих черные боли!

Тоже забравшись в машину, опустив ладони мне на ногу, он хмурится, потом становится бледен.

Я снова чувствую, как… лучшеет. Таким же неестественным образом, как от «чая», только теперь от сырой саирины, которой дядя со мной щедро делится, залечивая все травмы этим универсальным средством. Я уже достаточно знаю о магии, чтобы понимать: так делать нерационально.

— Хватит, Николай. Себя-то побереги.

— Ерунда, — отмахивается Гнедич, — ты не гляди, что я этак побледнел, я просто рыжий. И вообще, там в бардачке «батарейки». Ты сейчас не усвоишь эфир, а я-то могу! Уф.

— «Батарейки», — хмыкаю я, — штуки дорогие. — Точно знаю.

— Чепуха, Егор! Если их сейчас не использовать — то когда? И вообще, — он подмигивает, — не забывай, мы же Строгановы! Где можно, зальем деньгами, лишь бы так можно было… Ну, тебе получше?

— Уф… Лучше, ага. Почти нормально.

Плечо и колено абсолютно перестали болеть, и даже бедро там, где меня тыкал Жора, ведет себя хорошо. Рана словно закрылась сама собой. «Залить деньгами» иногда бывает очень удобно.

— Чего эти гады хотели, Егор? Ты понял?

Кривлюсь:

— Ну так, немножко… Расспрашивали про юридические аспекты одной старой сделки.

Гнедич глядит вопросительно, потом хмыкает:

— Ладно… В имении подробно расскажешь, как в себя придешь. Мне и тетке. Хотя, знаешь, Ульяну лучше не волновать без нужды, она — барышня чувствительная…

— Угу.

В машину возвращаются Гром и гном.

— Ну-у? — теребит их дядя.

Щука машет рукой:

— Глухо, ушли разбойники. Зря ты буран поднял, Николай Фаддеич. Даже следов не осталось… А у этих, у них на рюкзачках, я приметил, снегоступы висели. Подготовленные, заразы! Обулись и — фьють! — ищи лису в лесу.

— Ч-черт… А машину их осмотрел?

— Осмотрел, нету там ничего. Небось, в Омске арендовали ведро, чтобы тут бросить. Единственное, что подобрал — вот.

Гном кидает мне на колени холодную окровавленную отвертку.

— Твоё или ихнее, Егор?

— Моё…

— Я так и подумал. То есть кого-то из них подранил?

— Немного…

— Куда ранил?

— Лицо зацепил, щеку распорол.

— Поделом татю, — приговаривает кхазад. — Жаль, с этого толку не будет — у таких стервецов всегда снадобья для регена в потайном кармашке. Но может, хоть шрам останется… Как говорится — Бог шельму метит!

Второй предмет, который гном демонстрирует — пластиковая стяжка.

— Ты снял?

— Да нет, как-то она сама…

— На браслет на твой наползла потому что, — выносит вердикт кхазад, — от этого перекосилась, поэтому и слетела. Ну, вот такие нынче душегубцы пошли! Невнимательные. На твое счастье.

Поворачивается к Гнедичу.

— В общем, Николай Фаддеич! Я бы эти штуковины местным законникам и не показывал. Толку от того нам не будет, только задержка лишняя. Так, в общих чертах обрисуем им ситуацию… Небось, с сервитутских будет довольно. Кстати, вот и они, гляньте! Катят.

По мосту в нашу сторону едет тачка грозного вида. Тоже внедорожник, официального вида — на борту белый орел в черном круге и надпись «Policiya», — но как будто немного из «Безумного Макса». Бампер какой-то странный, чересчур массивный, с шипами и крюками. На крыше… Гм. Пушка у них на крыше! Внушает.

— Одна машина на весь сервитут, небось, — ворчит гном, — а уж явились, не запылились.

— Кстати, про полицию, —подхватываю я. — Я, выходит, закон нарушил? Может, меня дальше теперь не пустят? Вернут в колонию?

Гнедич машет рукой.

— Пустое! На первый раз просто заплатим штраф. Это же сервитут! Щука прав, их тут вообще мало волнует всё, что снаружи стены творится. Потерпи еще полчаса, Егор — и поедем дальше. Восемьдесят километров до Тары осталось. Там в усадьбе тебя приведем в порядок. Главное — жив остался. Можно стяжать и прекрасных коней, и златые треноги, душу ж назад возвратить невозможно, души не стяжаешь! Верно?

— А я тебе, кстати, кофе принес, — заботливо гудит киборг. — Вон, стакан в дверце. Это твой! Хотя здесь кофе не тот…

Полицейская тачка останавливается перед нашей, оттуда вылазит усатый дядька в фуражке, в темно-зеленой шинели и валенках. Идет к «Урсе».

— Из наших, — замечает киборг, — с имплантами. По движениям вижу.

Киборг в валенках, с ума сойти можно…

Во вздохом откидываюсь на сиденье.

— Николай. Самый главный вопрос — а кто это был, а?

Гнедич поднимает рыжую бровь, глядит на меня сквозь пенсне.

— Откуда ж я знаю, кто? Наемники, лихие людишки… Я, Егор, знаю только, кто их послал!

Теперь моя очередь молчать вопрошающе.

— Известное дело, Бельские!