Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 9 Кладбищенское дело

— Что это было? — тихонько поинтересовался у приятеля Максим, когда они направились к дверям дома Фауста, ожидая выхода хозяина. Десятка выстроилась полумесяцем чуть позади своего командира.

— Порошок магистра Ди.

— Джона Ди? — Макс уже не слишком удивлялся.

— Ага. Они там у себя, на Златой уличке, чего только не готовят.

— Ты заранее знал, что Фауст напустит на нас дракона?

— Конечно, нет, — покачал головой Шустал. — Этот порошок в принципе отменяет алхимическое превращение. Дым — дракон — порошок — пыль. Как-то так. Я был уверен, что Фауст не станет банально палить в стражников, за такое дело его бы уже завтра вывели на эшафот. А дракон — поди ещё докажи, что он был, и что он был выпущен с умыслом причинить вред. Да, скорее всего, Фауст и не думал всерьёз вредить нам, просто попытался пугануть наудачу.

— А мне такую штуку можно?

Иржи усмехнулся.

— Нельзя. Это часть офицерского снаряжения. Можно купить за свой счёт, но будет очень уж дорого. В свободной продаже алхимики не постесняются содрать три шкуры, а нас они снабжают бесплатно, по особому императорскому указу.

— Неплохо.

— А то. Иначе бы казна разорилась на закупках по рыночной цене. Наш император, конечно, человек щедрый, но считать деньги умеет прекрасно.

— Пан капрал, а на Градчаны пускают? Ну там погулять, посмотреть?

— Конечно, пускают. Только в сам Град не войти, а вокруг — гуляй на здоровье. А чего там смотреть? То же самое, что и везде — люди, нелюди, дома, лавки, улицы, площади, храмы. Да где этот проклятый чернокнижник? — повысил он голос. — Пан Фауст! Не задерживай нас!

Загремели засовы и дверь дома открылась. На пороге появился низенький человек, одетый во всё чёрное. Колет его был щедро расшит выполненными серебряной нитью загадочными символами, такие же рисунки покрывали короткий чёрный плащ, наброшенный на плечи. Островерхую чёрную шляпу с широкими полями украшало ярко-алое перо. Несмотря на рост и статус арестанта, держался человек с вызывающим высокомерием.

— Чего орёшь? Не в портках же мне с вами таскаться по городу! — ворчливо бросил он Шусталу. Тот пропустил реплику мимо ушей, махнул рукой, и Фауста окружили четыре пикинёра. Мушкетёры по двое пристроились впереди и позади этого каре, ещё двое пикинёров встали по бокам. Чернокнижник хихикнул:

— Боитесь? Правильно боитесь. Нечего хватать невинных людей! Попомните ещё меня!

— Уймитесь, пан. Пока не наговорили себе ещё на десять суток. В довесок к вашему дракону.

— Ваши трудности, что простейшие фокусы принимаете за чистую монету и стрекаете от них, как зайцы от своры! — пренебрежительно отозвался Фауст. — Фокусы в нашем славном городе не запрещены!

— Ваша правда, — хмыкнул Иржи, и шествие двинулось обратно в Старое Место.

Пражане провожали стражников и арестанта взглядами. Как заметил Максим, большинство смотрело с улыбками — похоже, слава чернокнижника, как склочника и постоянного участника всяческих скандалов, была хорошо известна жителям Нового Места. Фауст же шествовал с гордо поднятой головой, время от времени благосклонно кивая какому-нибудь солидному на вид торговцу или ремесленнику. Те в ответ, как правило, приподнимали свои головные уборы, или также ограничивались кивком, хотя были и исключения.

К примеру, здоровенный детина, способный дать фору по ширине плеч самому пану Модрову, но при этом определённо принадлежащий к человеческой расе, и занятый торговлей свиньями, зло сплюнул в ответ на приветствие чернокнижника. Существо с синеватой кожей, крохотными глазками и очень длинным носом на узком вытянутом лице, перекладывавшее пучки трав на своём прилавке, демонстративно отвернулось. Фауст эти знаки пренебрежения заметил, но виду не подал.

В Старом Месте на процессию обращали уже куда меньше внимания, хотя и здесь, похоже, многие знали чернокнижника как минимум в лицо. Вообще-то Максим уже начал привыкать к тому, что большой, плотно населённый и шумный по местным меркам город Прага, был, если применять к нему стандарты XXI века, не крупнее какого-нибудь спального микрорайона. Причём даже не в мегаполисе, а в самом обыкновенном миллионнике. Так что большинство его жителей неизбежно оказывались знакомы — по меньше мере, «шапочно» — а уж своих ближних соседей на окрестных улицах знали досконально и поголовно, со всей их родословной и связями.

По той же самой причине парень периодически ловил на себе пристальные взгляды, говорившие о том, что многие пражане прекрасно распознают в нём чужака, несмотря на костюм, доспех и даже украшенную перьями шляпу. Впрочем, взгляды были не настороженные, а скорее любопытствующие, и когда Максим иной раз встречался глазами с тем, кто рассматривал его, то обычно получал вежливую улыбку. Мол, простите, пан, если потревожили, не сочтите за грубость.

Младшему стражу очень хотелось узнать у Иржи, что именно обнаружил рабби Лёв на кладбище, и какие сведения сообщил в приватной беседе командору, но Макс прекрасно понимал, что улица — самое неподходящее место для таких бесед. Поэтому терпеливо шагал вместе с остальными, поглядывая по сторонам, и время от времени принимаясь рассматривать Фауста.

Лицо у того было будто грубо вырезано из камня: крупные, резкие черты, казалось, подошли бы скорее какому-нибудь великану. Чернокнижник предпочитал бриться, но отсутствие бороды, усов и бакенбард компенсировалось невероятно густыми кустистыми бровями, встопорщенными, как будто Фауст постоянно пребывал в состоянии крайнего возмущения. Нос у мужчины был крупный, крючковатый, глаза широко расставлены, и бледно-голубые, что придавало им какое-то совсем детское, невинное выражение. Время от времени арестант возводил очи к небу, как бы демонстрируя встречным прохожим, что является невинным мучеником, терпеливо сносящим несправедливости мира.

Таким порядком их группа достигла, наконец, кордегардии, и чернокнижника сразу же отвели на третий этаж. Охранять его в кабинете командора остались сам капрал и Максим, солдаты из десятки Шустала отправились обедать. Рыцарь некоторое время деловито что-то писал, игнорируя присутствие в кабинете Фауста. Тот, в свою очередь, разглядывал потолок, стены, мебель, но демонстративно не замечал сидящего за столом командора.

— Куда вы ездили две недели тому назад? — спросил, наконец, Брунцвик, откладывая перо.

— Никуда, — не моргнув глазом, отозвался чернокнижник.

— Враньё. Вас видели уезжающим из города на юг.

— Кто?

— Не важно.

— Вот ваши «не важно» и врут. Я никуда не ездил. Последний месяц я сижу безвылазно дома и работаю над важнейшим исследованием. От которого меня грубо и, прошу это заметить, безо всяких к тому поводов, оторвали.

— Вы выехали из Нового Места через Свиные ворота около пяти часов пополудни, вернулись через три дня. Поэтому давайте сбережём друг другу время. Куда ездили?

— Никуда я не ездил, — возмущённо отчеканил Фауст. Ноздри его крючковатого носа грозно раздувались. — Может, вашим «не важно» стоило бы показаться доктору? Пусть изготовит им линзы. Меня, кажется, не так-то просто спутать с кем-то другим!

— Именно что. Вас хорошо запомнили дежурившие в тот день на воротах стражники. Ещё вас запомнила торговка рыбой, чей лоток стоит всего в двух кварталах от вашего дома, по пути к воротам. Она поприветствовала вас и предложила свежего карпа, а вы — это её удивило, потому и запомнила — спросили, нет ли сома. Сома у неё в тот день не было и вы, поблагодарив, отправились дальше.

Чернокнижник дёрнулся вперёд, словно хотел подскочить к столу командора, но Иржи с Максимом тут же схватили его за руки. Фауст, вырываясь, заорал:

— Вы в своём уме⁈ Какого сома? Кого она видела? Я не ем сомов!

— По религиозным соображениям, или как? — скептически скривился Брунцвик.

— Болван! — похоже, чернокнижника уже не останавливала перспектива получить обещанные десять суток за оскорбление при исполнении. — Это называется идиопатия! Ещё великий Гален писал об этом явлении в своих трудах! Хотя сомневаюсь, что вам его имя о чём-то говорит. Неуч. Солдафон.

Командор равнодушно слушал упражнения Фауста в оскорблениях, потом спросил:

— И как это связано с сомами?

— Я их физически не могу есть! — проворчал несколько поостывший чернокнижник. — На теле появляются высыпания, я начинаю задыхаться, если съем хотя бы немного мяса сома.

— То есть, если я сейчас прикажу принести сюда копчёного сома…

— То я раздуюсь, как бурдюк, даже если просто лизну его. А если вы меня насильно накормите — то можете не беспокоить палача, ему работы уже не достанется, — буркнул Фауст, мрачно исподлобья глядя на Брунцвика. Рыцарь задумался.

— Кто может подтвердить, что вы всё это время были дома?

— Понятия не имею. Слуг у меня нет. Хотя постойте! Молочница каждое утро приносит мне молоко. Её слов будет достаточно?

— Если она видела вас лично.

— Видела, — удовлетворённо кивнул Фауст, загораясь энтузиазмом с той же быстротой, с какой только что свирепел от гнева. — Я же расплачиваюсь за покупки сразу! Честной чеканной монетой. Не то, что некоторые прочие, ваяющие золото, которое потом в кармане обратно обращается в свинец.

О том, что расплачиваться честной чеканной монетой за каждый кувшин его вынудили угрозы торговки вовсе перестать снабжать молоком дом вечно живущего в долгах Фауста, чернокнижник предпочёл умолчать.

— Вы настолько любите молоко? — спросил командор.

— А что? — настороженно отозвался арестант. — Люблю. Я каждый день ем молочную лапшу. Это не запрещено законом!

— Где отыскать молочницу?

Фауст назвал имя и адрес торговки. Брунцвик посмотрел на Иржи:

— Капрал Шустал, пошлите кого-нибудь из своих людей, пусть выяснят, был ли арестант дома в интересующие нас даты.

— Будет исполнено, пан командор.

— А пока что — в камеру его.

— За что⁈ — возмутился чернокнижник. — Почему, в конце концов, моё слово должно стоить меньше, чем чьё-то ещё? Почему я должен сидеть в камере только из-за того, что кто-то сослепу спутал другого со мной? И вообще, — вдруг перешёл он на деловой тон. — Из-за чего весь сыр-бор? Это что, Келли на меня накляузничал? Он давно засматривается на мой дом, англичанишка! Видите ли, ангелы ему сказали, что это наилучшее место для его житья в Праге!

— При чём тут пан Келли?

— Тогда кто? Куцинка? Чтоб ему пусто было, звездочёту проклятому!

— Пан Фауст, — спокойным тоном, в котором Максим расслышал давешнюю зловещую вкрадчивость, начал рыцарь, — никто на вас не доносил и не жаловался. К тому же, если вы забыли, мы не городская стража, чтобы заниматься склоками между соседями. У нас дела поважнее, а ваши таланты, как и ваш характер, хорошо известны.

— У вас характер тоже не сахар, — буркнул чернокнижник.

— Может быть, — покладисто согласился Брунцвик, поднимаясь со своего стула. — Но если вы оказались жертвой обстоятельств — я лично принесу вам извинения.

По лицу Фауста было видно, что он страстно желает сказать, куда именно ночные стражники могут применить эти извинения, но что-то во взгляде командора остановило чернокнижника. Вздохнув, он секунду-другую помолчал, и снова спросил:

— Из-за чего всё это? Чем так насолили ночной вахте, что вы посреди бела дня примчались арестовывать меня, не имея к тому оснований? — Фауст мельком встретился взглядом с рыцарем и торопливо поправился:

— Хорошо-хорошо. Имея только показания свидетелей, которые считают, что видели именно меня. В конце концов! Я ведь не единственный алхимик и мистик в этом городе. Но почему-то тут не видно никого со Златой улочки, или из Йозефова, не говоря уже о панах иезуитах. И…

— Осторожнее, — предостерёг Брунцвик.

— Уеду, — мрачно пообещал Фауст. — Вот в самом деле, уеду, и поминайте, как звали. Неблагодарный город.

— Вы когда-нибудь имели дело с упырями? — вдруг спросил командор. Чернокнижник растерянно воззрился на него.

— С упырями? Inmortui? Lamia? Я слыхал об одном случае в Тюбингене…

— Вы лично когда-нибудь сталкивались с ними?

— Нет, — пожал плечами Фауст. — Только по книгам. У вас что? — он изумлённо вытаращился на командора. — Завелась ламия? Упырь? Здесь, в Праге?

Брунцвик равнодушно смотрел на чернокнижника.

— И вы решили, что подобное существо притащил сюда я⁈ — развивал свою мысль арестант. — Да это… это… — он от возмущения начал хватать воздух ртом, не находя нужных слов. — Это какой сволочью надо быть?

— Изрядной, — подтвердил рыцарь.

Фауст ещё несколько мгновений шумно вдыхал и выдыхал, справляясь с гневом, потом как-то безнадёжно махнул рукой и проворчал:

— Валяйте. Сажайте в камеру. Надеюсь, в подтверждение моей невиновности примут тот факт, что если нынче ночью эта тварь кого-нибудь сожрёт, я тут определённо буду ни при чём?

Чернокнижника увели, а спустя примерно час стражник, посланный к молочнице, вернулся и подтвердил, что в последний месяц Фауст был дома, и каждое утро забирал свой кувшин с молоком, исправно расплачиваясь за покупку. Иржи с Максимом в это время упражнялись в фехтовании: капрал объяснял базовые принципы защиты и нападения, младший страж внимательно слушал, а потом повторял за Шусталом показанные тем движения.

— Пан капрал! Пан Резанов! — у деревянной изгороди, который была обнесена площадка для фехтования, появился одноглазый ординарец. Его, как уже успел узнать у приятеля Макс, звали Войтех Чех. — Пан командор вызывает. Вместе с арестантом.

Фауст, как ни старался, не мог скрыть некоторого самодовольства при виде нахмуренного и явно неудовлетворённого розысками командора.

— Молочница подтвердила ваши слова, — сказал рыцарь.

— Я другого и не ждал.

— Не зарывайтесь. Я бы мог вас упрятать на двадцать дней — за пальбу и за оскорбления при исполнении. Но не буду. Однако настоятельно рекомендую в ближайшее время город не покидать.

— Конечно. Запрусь как следует, и буду молиться, чтобы ваш упырь ко мне не вломился, — саркастически заметил Фауст.

— Резанов. Проводите арестанта до наружной двери и возвращайтесь, — Брунцвик посмотрел на Иржи. — Вы, капрал Шустал, останьтесь. Ах да! Пан Фауст, приношу вам свои извинения за ошибочное задержание.

Максим отвёл чернокнижника вниз, но на пороге кордегардии тот вдруг обернулся к сопровождающему и сказал:

— Вы не чех.

— И что?

— И даже не здешний. Откуда вы?

— Это вас не касается, пан Фауст.

— Как знать, как знать… — задумчиво отозвался чернокнижник. Потом с заговорщицким видом наклонился к парню и вполголоса произнёс:

— Вот что я вам скажу, молодой человек. Меньше доверяйте тому, что вам говорят, или что вы, как вам кажется, наверняка знаете. В Золотой Праге иной раз вещи и люди меняются в мгновение ока.

С этими словами он снова гордо вскинул подбородок и, уперев правую руку в бок, вальяжно сошёл вниз по ступеням. Макс проводил взглядом чёрную фигуру, пока она не скрылась за перекрёстком, и вернулся в кабинет Брунцвика.

— Вы что, до дома его отводили? — проворчал рыцарь.

— Прошу прощения, пан командор.

— Сегодня ночью вы, Резанов, заступаете на пост на кладбище Святого Креста.

— Разрешите вопрос, пан командор?

— Разрешаю.

— Это наказание?

— Это поощрение. Раз уж вы у нас из молодых да ранний, не вижу препятствий к тому, чтобы применить ваши таланты с пользой.

— Разрешите ещё вопрос, пан командор?

Брунцвик тяжело вздохнул, показывая, что начинает терять терпение.

— Да?

— Мы действительно имеем дело с упырём?

— Если верить рабби Лёву, мы имеем дело с ламией. Днём это существо принимает обличье запаршивевшей кошки, ночью — прекрасной женщины. Ламия обладает огромной силой воли, подавляющей любое сопротивление. Ей достаточно установить с жертвой зрительный контакт, чтобы та полностью подчинилась и дала преспокойно себя съесть.

— Мы с рабби осматривали камни, они были тёплые…

— Он говорил. Значит, это очень голодная ламия — она вернулась к телам, собираясь поживиться ещё и мясом, но их уже унесли. Отсюда можно предположить, что она всё ещё не собралась с силами и, скорее всего, только недавно пробудилась от спячки.

— То есть это всё-таки может быть здешний кровопивец? Кто-то, давным-давно похороненный на кладбище?

— В освящённой земле? Вы в своём уме, Резанов? Её гроб точно доставили туда, причём совсем недавно, и он должен быть где-то на поверхности. Ищите в склепах, в зарослях. С вами пойдёт десятка капрала Шустала, раз уж вы так хорошо сработались, и пан Фишер со своими бойцами. В наружном оцеплении будут дежурить десятки пана Душана, пана Земана, пана Чернова и пана Соботки — на случай, если эта тварь попробует прорваться в город.

Судя по изумлённому взгляду Иржи, Макс сделал вывод, что в эту ночь на кладбище отправляется большая часть ночной вахты. Брунцвик рисковал, но риск этот был осознанным: рыцарь прекрасно понимал, что, несмотря на опасность, которой подвергаются его люди, попадание голодной ламии на улицы было бы в разы опаснее.

— А если она уже в городе?

— На кладбище до сих пор дежурят пан Бубл и пан Дворский. Кроме того, ламия привязана к своему гробу, она хотя бы раз в сутки должна скрываться в нём на час-другой. Так что даже если вы обнаружите пустое убежище — нужно будет лишь подождать возвращения хозяйки.