Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 17 Дом Фауста

Из искорёженного свинцового переплёта окошек всё ещё продолжали падать на мостовую круглые стёклышки, а ротмистр уже распахивал дверь:

— Чтоб ему пусто было! Что он там у себя намешал⁈ — проворчал пан Бочак, устремляясь в темноту дома. Максим поспешил за ним.

Со второго этажа донёсся слабый вскрик, какая-то возня и кашель. Громыхнул выстрел — и Макс услышал лязганье клинка, который ротмистр торопливо выхватил из ножен.

— За мной! — коротко приказал Бочак, взбегая по лестнице.

То ли у ротмистра было поистине кошачье зрение, то ли просто сказывался опыт службы, но, ещё не достигнув верхней площадки, он одним прыжком преодолел последние ступени и, ухитрившись извернуться в воздухе, приземлился на спину, яростно размахивая своей короткой скьявоной. Удар его пришёлся по ногам верзилы, который, пытаясь проломить череп пан Бочака, глубоко загнал свой топор в стену. Верзила рухнул. Не дожидаясь, пока он успеет что-либо предпринять, ротмистр коротким движением резанул нападавшего по горлу. Раздался булькающий хрип.

— В комнату! — рявкнул Бочак, поднимаясь, и Максим, пробежав мимо него, нырнул в дверной проём, из которого валил густой, пахнущий химикалиями, дым.

Здесь было значительно светлее: в очаге пылало пламя и горела часть свечей в подвешенном к потолку деревянном ободе, так что было хорошо видно обстановку, и исчерченные пентаграммами и загадочными символами стены лаборатории. Большой и, похоже, тяжёлый, рабочий стол был опрокинут; на полу блестели осколки стекла и керамики. Фауст, зажимая простреленное левое плечо правой рукой, скорчился в дальнем от входа углу. У ног чернокнижника лежала небольшая бутыль с плотно притёртой и залитой сургучом пробкой; в бутыли переливалась какая-то жемчужно-белая субстанция.

Между хозяином дома и младшим стражем оказались двое. Первый, повыше ростом, ещё держал в левой руке разряженный пистоль, а в правой — короткий тесак. Второй, пониже, был вооружён широкой итальянской чинкуэдой, и в дополнение к ней имел кистень: к короткой деревянной рукоятке был на цепочке подвешен металлический шарик, который сейчас чуть покачивался, играя в отблесках пламени. Оба бандита были в просторных чёрных балахонах с капюшонами; лица до самых глаз закрывали маски.

Первым ударил коротышка, и именно кистенём. Шарик свистнул, словно пуля, и с хрустом врезался в дверную притолоку. Успевший увернуться Максим рубанул палашом, но шустрый нападающий уже был вне досягаемости, снова раскручивая кистень. Высокий повернулся было к Фаусту, намереваясь добить раненого, но младший страж ткнул в него клинком, пытаясь не столько достать противника, сколько отвлечь его внимание.

Отвлечь получилось — второй бандит, перехватив пистоль за ствол, навалился на Макса, орудуя одновременно тесаком и рукоятью. Несколько ударов пистолем пришлись вскользь по шляпе, и парень порадовался, что под толстой кожей голову прикрывает ещё и шлем. Один удар, особенно ощутимый, отозвался звоном в левом ухе.

На счастье Максима, налётчики не были профессионалами в фехтовании. Коротышка с кистенём, подгадав момент, попытался подсечь ноги младшего стража, и тому пришлось парировать удар палашом. Цепочка захлестнулась вокруг клинка, высокий бандит кинулся вперёд, но тут ему преградила дорогу скьявона.

Пан Бочак действовал методично и последовательно. Несколькими ударами он отогнал нападающего к опрокинутому столу, тот запнулся о препятствие и прежде, чем успел восстановить равновесие, оказался насаженным на клинок ротмистра, как бабочка на иголку.

Коротышка, оценив обстановку, выпустил рукоять кистеня и метнулся к лестнице. Максим попытался его перехватить, едва не напоролся на удар чинкуэдой — клинок звякнул о сталь кирасы в каких-то миллиметрах от нижнего края нагрудника — и, в свою очередь рубанув палашом, почувствовал, что зацепил противника. Вскрикнув, бандит, тем не менее, не остановился, пока не оказался на пороге комнаты. Там он выхватил из кошеля какой-то флакончик и изо всех сил ударил им об пол.

Макс слышал топот спускающихся ног на лестнице, но судьба последнего нападавшего его уже не беспокоила: из разбитого флакончика, быстро растекаясь и расползаясь в дверном проёме, разливалась мгла.

— Такое возможно? — неуверенно спросил младший страж у ротмистра, отступая на шаг. Пан Бочак с интересом окинул взглядом нового противника и пожал плечами:

— Кошмар есть кошмар. Правда, я не слыхал, чтобы их упаковывали в склянки.

В дверном проёме стояла косматая тварь, очертаниями отдалённо напоминающая волка на задних ногах. Существо было высоким, ему пришлось пригнуться, но всё равно загривок и мощные плечи упирались в верхнюю притолоку. Жёлтые глаза переходили с одного человека на другого, оскаленная пасть будто усмехалась. Потом тварь втянула ноздрями воздух и, почуяв запах крови, издала глубокий протяжный вой.

Ротмистр недовольно скривился и сплюнул:

— Не попадитесь ему на зуб, сударь. Даже такой оборотень — всё равно оборотень. Лекарства от этого нет.

Оборотень прыгнул. Макс отскочил назад, пан Бочак метнулся вправо, стараясь обойти тварь сбоку. Кошмарный волк приземлился на четыре конечности, словно причудливая горгулья на крыше собора, и тут же развернулся к ротмистру, сочтя того, видимо, наиболее опасным. Пан Бочак усмехнулся. Над усами на коже блестели капельки пота, выдававшие напряжённое ожидание. Скьявона указывала лезвием в пол и выглядела совершенно незначительным препятствием.

Оборотень прыгнул снова. Клинок ротмистра взметнулся змеёй, пропорол лохматый бок и не дал твари закончить прыжок. Волк перевернулся на лету, грузно рухнул на пол и по инерции проскользил по нему ещё с метр, собирая на шкуру осколки стекла и глиняных горшков. Не давая противнику опомниться, пан Бочак подскочил к нему и четыре раза по рукоятку вогнал скьявону в косматую шкуру.

На пятом ударе когтистая лапа отшвырнула ротмистра, он перелетел через опрокинутый стол и остался лежать неподвижно. Максим переместился правее, стараясь одновременно закрыть от твари и Бочака, и Фауста, но уже прекрасно понимая, что это усилие пропадёт даром. Оборотень, по-видимому, вообще не чувствовал боли от полученных ран, и даже не потрудился вытащить из тела засевшую в туше скьявону.

Жёлтые глаза внимательно посмотрели на Макса. Зубастая пасть раскрылась ещё шире, послышалось сиплое прерывистое дыхание: волк смеялся. Потом челюсти клацнули и оборотень медленно, наслаждаясь превосходством, направился к человеку.

Фауст, бормоча себе под нос что-то на незнакомом младшему стражу языке, перестал зажимать рану на плече и, кривясь от боли, потянулся за своей бутылью. Чуть дрожащая рука нашарила стекло, подтянула сосуд к себе, подняла — и, выкрикнув скороговоркой какую-то гортанную абракадабру, чернокнижник бросил бутыль в оборотня.

Соткавшийся из мглы волк, как и прочие порождения кошмара, похоже, был глуп. Он не попытался ни увернуться, ни отскочить в сторону, ни даже отбить летящую в него бутыль. Сосуд же, выглядевший прочным и толстым, от прикосновения к косматой шкуре раскололся на тысячи искрящихся осколков. Жемчужно-белое содержимое вихрем завертелось перед оборотнем, моментально опутав его множеством то ли нитей, то ли щупалец.

Фауст с презрением пробормотал ещё несколько слов — и тварь с жутким воем вспыхнула белым пламенем. Миг — и в комнате не осталось ни волка, ни содержимого бутыли. Максим склонился над ротмистром, пошарил пальцами у него на шее и, к своему облегчению, ощутил биение пульса.

— Поставец, левая дверка, первая полка снизу. Зелёный флакончик. Сойдёт за нюхательную соль, — предложил чернокнижник, снова зажимая рану на плече. — Чистые полоски холста — вон в том сундучке в углу. Вот дрянь! — он посмотрел на потолок и Макс, тоже подняв голову, увидел над лабораторным столом внушительную дыру, в которую заглядывал клочок звёздного неба. — Теперь мне ещё и крышу ремонтировать! — пожаловался Фауст.

По счастью, пан Бочак отделался только лёгким сотрясением, и после пресловутого зелёного флакончика, от которого по комнате поплыл явственный запах аммиака, быстро пришёл в чувство. С чернокнижником дело обстояло хуже: пуля засела в плече и требовалось её извлечь. Фауст несколько минут яростно препирался с ночными стражниками, настаивая, что сам себе сделает операцию. Однако потом всё-таки сдался и принялся требовать, чтобы его проводили к доктору Игнациусу, в дом «У падающей звезды», между Новоместской ратушей и Конным рынком.

Заперев за собой дверь, троица направилась к доктору, а, подняв того с постели, переполошив всех его домочадцев и оставив им раненого Фауста, пан Бочак с Максимом дошли до новоместской кордегардии у Конских ворот. Её командующий, ротмистр Вейвода, внешне сам походил на лесного разбойника: кудрявые волосы его стояли торчком, похожие на жёсткие пружинки, причём часть из них отсутствовала вовсе, открывая собеседнику несколько жутковатого вида шрамов и пару следов от старых ожогов. Точно так же местами недоставало волос и во всклокоченной бороде, и в усах пана Вейводы. Нос ротмистра, многократно сломанный, частично отсутствовал вовсе, так что на кончике был надет серебристый колпачок, при виде которого Макс сразу же подумал об астрономе Тихо Браге.

Выслушав рассказ пана Бочака, ротмистр Вейвода немедленно отправил к дому Фауста трёх человек из резервной десятки, во главе с капралом, а остальных разослал по расставленным постам, с приказом усилить бдительность и организовать патрулирование малыми группами. Шанс поймать сбежавшего с места событий коротышку был ничтожно мал, но попробовать, как заметил пан Вейвода, всё-таки стоило. Получив заверения, что утром командир новоместской кордегардии лично представит командору результаты осмотра места событий, а заодно привезёт и тела двух оставшихся в доме Фауста бандитов, Макс и пан Бочак вернулись в казарму.

— Ни ночи без приключений? — хмыкнул Брунцвик, внимательно выслушав их доклад.

Максим не нашёлся, что на это ответить. Всю дорогу до кордегардии он пытался понять, было ли случившееся лишь случайным совпадением — если покушение готовилось на Фауста — или же спланированной акцией, целью которой являлось устранение его самого. В том, что нанятые бандиты шли именно убивать, сомнений у младшего стража не было.

— Вот что, Резанов. Отправляйтесь-ка вы сейчас домой и как следует отдохните. На сегодня с вас достаточно. И вы, пан Бочак, тоже отдыхайте.

— Я не устал, — отозвался ротмистр, но тут же покачнулся на предательски подкосившихся ногах.

— Ляжете спать сейчас — к утру, даст Бог, будете в полном порядке. Этого так оставлять нельзя. Мало того, что какие-то ухари использовали кошмары, так ещё и не просто кошмары, а оборотня. Вы когда в последний раз видели оборотня во время дежурства? Такого, чтобы из мглы?

Пан Бочак задумался.

— Да уже года два тому, пожалуй.

— Вот и я о том же. Так что отдыхайте. Вы мне понадобитесь во всеоружии.

— Слушаюсь, пан командор.

Максим вышел из кордегардии. Близился рассвет, но в этом мире без солнца никаких рассветных сумерек не существовало — просто часам к восьми всё вокруг снова зальёт мягкий золотистый свет, а потом, часам к девяти вечера, он опять разом уступит темноте ночи.

Младший страж уже хорошо знакомым путём направился на малостранскую сторону, снова по дуге улицы заложил крюк и вышел к Чёртовой мельнице. Несколько хохликов, позёвывая и почёсываясь, возились у распахнутых настежь ворот, сгружая с двух телег мешки с зерном. Возницы — один из них походил на сильно лохматого домового, второй, напротив, был костистым и совершенно лысым — степенно беседовали со старшим хохликом. Из мельницы вышел Кабурек и, увидев зятя, направился к нему.

— Мда… — прокомментировал водяной. Макс попытался рассмотреть себя и понял, что изрядно припорошен извёсткой, которая во время стычки всё ещё висела после взрыва в комнате, а заодно закопчён дымом — хотя белое пламя вроде бы горело бездымно.

— Кровь смой в саду, — строго велел тесть, указывая на бурые брызги на нагруднике, которые остались то ли после верзилы с топором, зарезанного ротмистром на лестнице, то ли после высокого стрелка, заколотого тем же ротмистром уже в лаборатории. — В дом не неси.

— Хорошо.

— Эвка спит. Ты тихонько тогда, не разбуди.

— Конечно. Благодарствую, пан Кабурек.

— За что? — удивился водяной.

— За то, что принимаете в своём доме. Даже в таком виде, — невесело усмехнулся парень. Тесть некоторое время внимательно его рассматривал, словно проверяя какие-то свои мысли и идеи, или подыскивая нужные слова. Потом, ничего не сказав, похлопал зятя по плечу, и скрылся внутри мельницы.

Максим, обогнув дом, открыл никогда не запиравшуюся калитку, и оказался в саду За кирпичным забором тихо журчали воды Чертовки, на деревьях повисли спелые яблоки. Младший страж, сняв с себя кирасу, тщательно промыл её у большой бочки с дождевой водой, поставленной под водостоком. Потом точно так же сполоснул шляпу и шлем; скинул дублет и несколько минут яростно вытряхивал его, подняв тучу известковой пыли. Затем скинул рубаху и, оставшись в одних штанах, умылся над бочкой сам, ворча и фыркая — вода была холодной, и у парня тут же застучали зубы.

«Не хватало ещё простудиться с непривычки», — подумалось ему.

Кто-то тихонько тронул Макса за плечо: позади него стояла Эвка и, смущённо улыбаясь, протягивала мужу чистое полотенце.

— Спасибо, пани, — Максим взял полотенце и принялся торопливо вытираться. Дочь водяного, снова принявшая облик старухи, деликатно отвернулась.

— Я вас разбудил? — спросил он, натягивая рубаху. Женщина что-то тихонько сказала в ответ, и Макс, как всегда, на несколько секунд замер, разбирая сказанное.

— Так мне же сейчас нечем сменить… — растерянно отозвался он на предложение выстирать костюм, который после трёх ночных смен имел уже изрядно потасканный и жалкий вид.

Эвка снова что-то сказала. Максим, поняв смысл её слов, удивлённо вскинул брови:

— А так получится?

В ответ она лишь негромко рассмеялась. К удивлению парня, смех был вовсе не старческим, а как раз таким, каким он и должен быть у молодой девушки, которую он — пусть хоть и не всю, а лишь глаза — видел ночью в «ведьмин час» в её спальне.

— Ну, раз так… А, может, у пана Кабурека найдётся пока на время старый плащ? Не голым же мне…

Старуха скрылась в доме и вскоре вернулась с большим вязаным пледом. Плед оказался шерстяным и колючим, но Макс, не жалуясь, закутался в него с головы до ног, отдав на попечение супруги все детали своего гардероба.

— Пани Эвка! — позвал он. — Я же совсем забыл! Мы с Иржи были вчера на Унгельте, я там купил кофе и турецких сладостей. Вот. Для вас. Вы меня простите, пожалуйста — надо было, конечно, прежде узнать, любите ли вы их. Или, может быть, что-то чешское лучше?

Женщина слушала, внимательно глядя на мужа. Парень смутился ещё больше и протянул ей небольшой мешочек, заботливо упакованный всё тем же знакомым турецким купцом.

— Если не понравятся — вы мне скажите, не страшно. Я тогда лучше возьму, что вы любите. А вы кофе не пробовали? Я приготовлю. С непривычки он, наверное, может показаться не вкусным, но как знать. У нас его с молоком пьют, можно ещё сахар добавить, или даже мёд. Да с чем только не пьют! Знаете, а мы попробуем его и так, и эдак сделать — как считаете?

Старуха медленно кивнула. В уголках черепашьих глаз блеснули слёзы — и Максим вдруг с удивлением понял, что впервые за всё время их знакомства эти слёзы ничего общего не имеют ни с горечью, ни с печалью, ни с несчастьем. Женщина скрылась в доме, унося мешочек со сладостями и узелок с вещами, а Макс, подхватив мешок с кофе, стаканы и поднос, в туфлях на босу ногу, всё стоял и стоял в саду, хмурясь и пытаясь уловить какую-то ускользающую мысль.

Кабурек не выглядел домашним тираном — напротив, в обращении водяного с дочерью сквозила безмерная нежность. Значит, вряд ли Эвка и её сестры с детства росли в строгости. Баловал же их мельник, не мог не баловать.

Внезапная догадка осенила младшего стража, и он понял, что за мысль крутилась, но всё не давалась ему в чётком осознании. Какими бы ни были родительская забота и щедрость, они неизбежно отступали и склонялись перед самым крохотным знаком внимания, полученным от любимого. Максим вздохнул и обвёл взглядом сад. Сказка получалась грустной, но он уже знал, что, даже и не любя Эвку, ни за что не сможет предать её доверие.