Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 19 История пана Кабурека

Он сдержал слово и сразу после построения, на всякий случай спросив у командора разрешение покинуть казарму, отправился на Кампу. В гостиной дома водяного горели свечи, потрескивал огонь в очаге, и пан Кабурек сидел в кресле, вытянув к пламени ноги, с кружкой подогретого пива в руке. От кружки шёл сладковатый аромат липы.

Водяной не выразил ни капли удивления при виде зятя, только благодушно указал на второе кресло:

— Выпьете, пан Резанов? Что-то я малость простудился, кашляю весь день. Но этот напиток не только лечит тело — душу он тоже успокаивает.

Максим не стал уточнять, по каким признакам тесть определил в нём метания души, только стянул туфли и, устало ступая по натёртому до блеска полу, добрался к очагу. Здесь вместо прохладных досок под ногами оказалась приятная мягкость толстых плетёных половичков, изготовленных или самой Эвкой, или её сестрами.

— Благодарю. Долгий день получился.

— Что слышно про бандитов, напавших на пана Фауста?

— К сожалению, ничего, — развёл руками Макс. — Бандиты и бандиты. Кто-то их нанял, но как теперь поймать нанимателя — неизвестно.

— Поживём — увидим, — философски заметил Кабурек.

Тихо зашуршало платье, и запястья парня коснулась морщинистая, чуть дрожащая ладонь старухи. Супруга протянула Максиму кружку с пивом, легонько улыбнулась и скрылась на кухне.

— Пан Кабурек, можно задать вам нескромный вопрос?

— Попробуйте.

— А где же ваша жена?

Водяной помолчал, глядя в огонь. Сделал глоток-другой из кружки, пожевал губами, чуть поморщился — то ли от попавшей на зуб горошины перца, то ли от собственных мыслей. Потом вздохнул и коротко сказал:

— Умерла.

— Соболезную.

Кабурек кивнул, и некоторое время они сидели молча, слушая только потрескивание поленьев. Потом водяной вдруг заговорил снова:

— Эвке тогда был всего год. Адельке два. Маркете четыре. Это случилось во время восстания сорок седьмого. Слышали о таком?

— Слышал, — кивнул Максим, опасаясь случайным словом или жестом прервать рассказ тестя.

— Жену мою звали Бланка. Пани Бланка из Бышта. Она была второй дочерью тамошнего земана, человека честного, но небогатого. Поначалу он не хотел отдавать её за меня, — усмехнулся Кабурек. — Нелюдь есть нелюдь, понятное дело. Но когда убедился, что я в самом деле люблю его дочь, а она любит меня — согласился. Венчались мы там же, в Быште. Потом уехали в Прагу.

— Где это — Бышт?

— Это недалеко от Градец-Кралове. Я в тех краях закупал зерно для батюшкиной мельницы, вот этой самой, на Чертовке. Тогда ещё был жив мой родитель, но уже совсем стар, и сам по деревням ездить перестал.

— Мне казалось, это селяне должны везти мельнику зерно и платить за помол?

— Если б мы жили где-нибудь в провинции — конечно. Но Прага — город большой. Здесь потребляют много муки, а зерна в пригородах почти не выращивают, потому что овощи, фрукты или ягоды куда выгоднее и быстрее сбываются на рынке. Но хлеб есть хлеб. Так что мельники с Кампы всегда сами закупали зерно на помол, и сами договаривались с пекарями о сбыте муки.

Водяной помолчал, повертел в руках кружку и сделал ещё один большой глоток.

— Батюшка мой вскорости помер, я стал хозяином и мельницы, и дома. Дела шли хорошо, но главное — мы были счастливы. Знаете, пан Резанов, — задумчиво посмотрел на Макса водяной, — мы были бы счастливы, даже если бы жили в полной бедности. Любовь — вот что есть настоящее чудо, а всякие заклинания, пентаграммы, ритуалы — так, мишура. Нет в них реальной силы, они лишь выклянчивание помощи у тех сущностей, что куда могущественнее самого заклинателя.

Максим уловил тихий шорох и, обернувшись, увидел, что дочь водяного присела на краешек стула у стола, слушая отцовский рассказ. Кабурек наверняка тоже заметил Эвку, но мысли его сейчас витали далеко в прошлом. Он продолжал:

— Мне никогда не было дела до политики. Но когда заварилась каша сорок седьмого года, в стороне не удалось остаться никому. Король Фердинанд вошёл в Прагу так, словно взял её огнём и мечом. Его наёмники начали грабить, насиловать, убивать. Пришли они и в наш дом.

Кабурек замолчал. От стола донёсся тихий вздох. Максим, не в силах взглянуть ни на тестя, ни на жену, смотрел в огонь.

— Из тех, кто забрёл тогда на Кампу, мы с соседями не оставили в живых ни одного, — просто сказал водяной. — Но что толку? Всё это случилось до того, как выступили цеховики, так что после о нас никто не вспомнил. Никого не схватили, не судили, не казнили — и на том спасибо. Только наших близких смерть наёмников вернуть никак не могла. Я остался вдовцом с тремя маленькими дочками и старался быть хорошим отцом, хотя понимал, что никогда не смогу заменить моим девочкам мать. Они выросли умницами и красавицами, все — в Бланку. У Маркеты и Адели уже свои семьи. Вот и Эва вышла замуж, — голос Кабурека был спокоен, и Макс только диву давался, какой железной силой воли должен обладать его тесть, чтобы продолжать неторопливо рассказывать свою историю, не дрогнув ни на мгновение, не изменив в голосе ни на полтона.

От стола донёсся ещё один вздох, перешедший в тихий всхлип. Зашуршала ткань платья — Эвка вышла из гостиной. Спустя несколько секунд на кухне загремели передвигаемые горшки. Водяной прислушался к этим звукам и вполголоса сказал, глядя Максиму прямо в глаза:

— Я никому не позволю обидеть своих девочек. Они — всё, что у меня есть в этой жизни. Каждый раз, выдавая дочку замуж, я смирялся с тем, что приходится отпускать её из-под отчего крова. Так должно быть. Это правильно. Это течение самой жизни. Если бы Эвка сказала, что тоже хочет переехать в дом мужа — я бы не стал возражать. Но, конечно, меня радует то, что вы остаётесь здесь. Только помните, пан Резанов: я никому не позволю обидеть своих девочек.

В прозрачных зелёных глазах на мгновение отразился всполох пламени в камине. Парень медленно кивнул и сказал:

— Я это знаю и не забуду.

Кабурек как-то разом обмяк, поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее, сделал сразу несколько глотков из своей кружки, покряхтел и уже совсем другим тоном добавил:

— Она не была такой. Моя младшенькая. Это случилось, когда утонуло солнце. Сколько раз я уже слышал за спиной шушуканье: упрямый Кабурек, чёртов сын, проклятый гордец! Нет бы взять, да помочь. Нет бы вытащить солнышко из Чертовки! Что им, — он как-то безнадёжно махнул свободной рукой. — Никто из тех, кто шепчется, даже не задумался: если б я только мог достать солнце, вернуть Эвке её истинный облик — я бы нырнул, не задумываясь. Даже если бы мне сказали, что обратно уже не вынырну. Но здесь я не могу ничего, — с горечью закончил водяной.

Они допили пиво, посидели ещё немного в молчании. Макс раздумывал, не отправиться ли теперь спать, но не хотел, чтобы такой уход был воспринят как бегство от проблем. Тем более что парень понимал: тесть, скорее всего, сказал ему в этот вечер даже больше, чем намеревался. Максим ещё терзался сомнениями, когда в гостиной снова появилась жена. Эвка поправила оплывшие свечи, зажгла несколько новых и внесла поднос с горшком. Глаза женщины были красными, но слёзы уже были тщательно вытерты и на старческих губах теплилась застенчивая улыбка.

— Пан Резанов! — бодро вскочил из кресла водяной. — Вы до сих пор не пробовали нашу здешнюю уху? Замечательно! Вот мы вас сейчас угостим!

Пятничный день пролетел незаметно. Впервые Максим завтракал не только вместе с тестем, но и с женой, хотя ела Эвка мало, и за едой не проронила ни слова. Парень некоторое время гадал, была ли её застенчивость следствием случившегося превращения, или естественной чертой характера, но потом решил и об этом спросить у рабби Лёва. Правда, оставалось неизвестным, захочет ли вообще старый каббалист отвечать на вопросы младшего стража.

«В конце концов, хоть попробую», — решил Макс и, перестав терзаться сомнениями, налёг на яичницу.

В кордегардии Шустал, узнавший о своём назначении, встретил приятеля хмуро, но после того, как Максим предложил поставить всей десятке бочонок пива — такая щедрость обошлась ему в тридцать крейцеров за примерно пятидесятилитровую ёмкость, которую из ближайшей пивной прикатили в кордегардию два гремлина — и сам Иржи, и его солдаты быстро примирились с перспективой беспокойной ночи. Остаток дня Макс провёл, расспрашивая Шустала о том, какие именно кошмары попадались разным патрулям в Йозефове, и к чему в целом нужно быть готовым. В какой-то момент их беседы прервал пан Бочак, загнавший младшего стража — а заодно и капрала — упражняться в фехтовании.

Около шести часов вечера Иржи заявил, что пора выдвигаться, и на недоумённый взгляд приятеля пояснил:

— У них с наступлением темноты шаббат. Зажгут свечи и до ночи субботы пальцем не шевельнут, потому что не положено. Нужно успеть поговорить с рабби Лёвом до того, как он отправится в синагогу.

Десятка, обогнув костёл Святого Духа, бодро зашагала на север по Кржижовницкой улице. Проплыла справа и осталась позади громада Клементинума, кое-где закрытая строительными лесами — иезуиты всё ещё продолжали приводить в порядок и ремонтировать доставшееся им имущество. Перезвоном кузнечных молотов и жаром горнов встретил стражников створ Платнерской улицы; в угловой мастерской трудилась целая ватага гномов, а над аркой входного портала был установлен полный рыцарский доспех, тщательно выкрашенный белой краской.

Уже на пограничной Капровой улице пейзаж стал неуловимо меняться. Дома по её левой стороне сомкнулись, словно вставшие плечом к плечу ратники; между ними не было ни единого проулка или проезда, а немногочисленные ворота во дворы были закрыты и заперты. Мелькнули вдалеке башни костёла Святого Валентина на перекрёстке со Святовалентинской улочкой, но Шустал повёл своих людей дальше. Остался слева речной берег и теряющаяся в зарослях колея древней торговой дороги, когда-то выводившей к деревянному мосту на Влтаве, а теперь — к броду, доступному на исходе лета, если год выдавался жарким и река сильно мелела.

Справа, из-за угла последнего дома, выступил угрюмый силуэт Кладбищенских ворот. По сути, особенных усилий при их возведении не потребовалось: строители всего лишь перекрыли существовавший между домами неширокий проезд массивной каменной аркой. Макс невольно отметил про себя, что вход в помещения над воротами устроен с наружной стороны, а не из Йозефова. У дверей, возле ещё не разожжённой жаровни, стояли и переговаривались три городских стражника с алебардами. Они равнодушными взглядами окинули марширующую десятку и даже не сделали попытки заступить ей путь.

Иржи усмехнулся и, не задерживаясь, повёл патруль вглубь Еврейского города.

Сразу за воротами улица резко сузилась, дома будто шагнули ближе к дороге и нависли над ней так, что верхние этажи их почти смыкались, а свесы островерхих крыш на противоположных сторонах улицы совсем чуть-чуть не касались друг друга. Теперь здесь едва хватало места для того, чтобы могла проехать телега и одновременно с ней пройти слева и справа пешеходы — а в некоторых местах пешеходам явно пришлось бы прижаться к стене, пропуская повозку.

Сама мостовая также изменилась. Она враз потеряла любое представление о прямоте, начав петлять и извиваться, как небрежно брошенная на землю верёвка. В отличие от внешнего ряда домов, держащих на запоре свои ворота и дворовые проезды, внутри Йозефова почти всё стояло открытым. Калитки держали не запертыми, воротные створки из серых от старости и дождей досок, местами просевшие, перекосившиеся и даже, похоже, начавшие врастать в землю, казалось, вовсе были не в состоянии закрыться.

Вместо аккуратных фасадов в два, три или четыре окна здешние первые этажи, выложенные из камня, почти поголовно предпочитали смотреть на улицу крохотными оконцами, больше напоминавшими бойницы. На вторых и третьих этажах, собранных из дерева и глины, стекла было больше, но зато здесь окошки лепились в самых невообразимых местах. Максим крутил головой, но так и не увидел ни одного дома, в котором было бы два абсолютно одинаковых окна в одном ряду одного этажа. Создавалось ощущение, что каждое здание вмещает в себя несколько небольших квартир, а каждый хозяин такой квартирки считает себя вправе устанавливать в стенах окна там, где пожелает и такие, какие пожелает.

Наряду с привычными знаками ремёсел и товаров, указывавших на расположение мастерских и лавок, стали часто попадаться таблички с надписями на идише. Кроме того, к удивлению Макса, на улицах почти не встречалось нелюдей. Изредка только торопливо проходил какой-нибудь случайный представитель иной расы, всем своим видом показывая, что он забрёл сюда сугубо по делу, и не принадлежит к Йозефову по месту жительства.

Десятку ночной вахты провожали взглядами, но без особого любопытства. Осталась слева небольшая, сравнительно недавно построенная, Пинкасова синагога.

— По ту сторону домов — кладбище, — пояснил Иржи. — У них запрещено переносить прах и кости, поэтому поверх старых могил подсыпают землю и устраивают новые. Стены первых этажей с обратной стороны уже минимум на метр ушли под землю. Представляешь? Спишь ты у себя в спальне, а по ту сторону стены, вровень с твоей кроватью — гробы.

— У всех свои традиции.

— Это да. Счастье ещё, что кошмары не просачиваются напрямую сквозь стены.

— А почему, кстати? — заинтересовался Макс. — Они же вроде как бесплотные? Или нет?

— Понятия не имею, почему, — отозвался Шустал, сворачивая на очередном перекрёстке налево. — Привидения вот спокойно ходят туда-сюда сквозь любые препятствия. А кошмары почему-то предпочитают сугубо открытые двери и окна. Да к тому же подходящих размеров — сформировавшись, они уже не меняют свои габариты. Разве что поможет какой-нибудь ловкач, — добавил капрал с хитрой усмешкой, косясь на младшего стража.

— Да-да. Упаковка прожор под ваши стандарты. Ящики и бочки в наличии, — отозвался Максим. — Где живёт пан Бецалель?

— Сразу за Староновой синагогой.

Отряд миновал новенькую Еврейскую ратушу, где Шустал, коснувшись полей своей шляпы, вежливо поприветствовал степенного вида седовласого мужчину, стоявшего в открытых дверях и о чём-то разговаривавшего с молодым собеседником.

— Это Мордехай Майзел. Он…

— Знаю, — улыбнулся Максим. — Финансист.

— Ростовщик.

— По сути, одно и то же. На его деньги построена эта ратуша, вымощены здешние улицы, строятся новые дома.

— Правильно.

— Только вот время пока ещё не идёт вспять, — закончил парень. Шустал посмотрел на него в полном непонимании:

— Ты это о чём?

— Когда-нибудь на этой ратуше, возможно, появятся часы, идущие вспять. На них вместо цифр будут буквы еврейского алфавита. На идише и иврите читают справа налево.

— И как, помогло это сберечь время? — поинтересовался Иржи.

— Не думаю. А кто второй?

— Ицхак Кальман. Секретарь ратуши.

Имя вызвало у Макса смутные воспоминания. Он определённо встречал его в пражских легендах и историях, но, как ни старался, не смог в точности восстановить в памяти, чем именно прославился пан Кальман. Впрочем, времени на это уже не было: отряд миновал Староновую синагогу и остановился возле небольшого домика в два окошках, спрятавшегося позади неё.

— Пан капрал, — тихонько позвал Максим.

— А?

— Скажи, а правда, что на стенах этой синагоги до сих пор видны следы крови, оставшиеся после погрома?

— Какого именно? Знаешь, сколько их уже было с тех пор, как евреи поселились на этом месте!

Младший страж поразмыслил и уточнил:

— При Вацлаве Четвёртом.

— Ааа… — лицо Иржи потемнело, брови нахмурились. — При этом балбесе… Ты, наверное, про тысяча триста восемьдесят девятый год?

— Наверное. Не помню точную дату.

— Тогда на Пасху вырезали половину Еврейского города. Да. Правда. Кровь до сих пор можно различить на стенах синагоги — так говорил рабби Лёв, и я ему верю. Кроме того, мы регулярно имеем дело с последствиями.

— В каком смысле?

— Ну… — Шустал рассеянно наблюдал, как его солдаты составляют пики и мушкеты, переговариваются; кто-то потягивал воду из поясной фляжки, кто-то, достав из сумки сухарь, торопливо перекусывал, пользуясь свободной минутой. — Жители Йозефова прекрасно помнят о тех событиях. У них, кажется, даже есть на этот счёт то ли гимн, то ли молитва, то ли просто стихи. А теперь представь себе, какие кошмары может породить память множества поколений о пережитом ужасе. Здесь, у Староновой синагоги, спокойных ночей не бывает вовсе. Спасибо королю Вацлаву Четвёртому.

— Вот уж действительно — природа отдыхает на детях великих родителей, — заметил Макс. Иржи фыркнул:

— Воистину.

— Мы не постучимся к пану Бецалелю?

— Зачем? Он и так знает, что мы здесь. Как только будет готов — пригласит внутрь сам. Вот, пожалуйста!

Дверь домика открылась. Старый каббалист обвёл взглядом отряд и, остановившись на двух приятелях, приветливо улыбнулся:

— Доброго вам вечера, паны стражники. Прошу, окажите честь, — рабби Лёв слегка поклонился, одновременно делая приглашающий жест рукой.