Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 18 Квартал печальных легенд

Максим проснулся ближе к полудню и, позёвывая, спустился в гостиную. Отдохнувшим он себя не чувствовал, но, тем не менее, намеревался как можно скорее отправиться в кордегардию. А поскольку Эвка всё это время занималась стиркой и сушкой его костюма, парень к тому же был решительно настроен не утруждать жену заботами о завтраке.

Он вошёл в гостиную — и оторопело уставился на стол. Завтрак, разумеется, был уже подан, но Макса ошеломили вовсе не расставленные горшочки и миски, и не спокойно дожидающийся его во главе стола пан Кабурек. На ближнем ко входу крае столешницы лежали стопкой аккуратно выстиранные и выглаженные вещи младшего стража, а поверх — новенькая перевязь с пороховницей, сумочкой для пуль и двумя кобурами, из которых торчали рукоятки пистолей.

— Работа мастера Гануша, — как бы мимоходом заметил водяной, приподнимая крышку на одном из горшков, из которого тут же вкусно запахло молочной лапшой. — Внука, конечно.

— Откуда? — только и сумел сказать Максим. — И сколько я вам за них должен, пан Кабурек?

— Нисколько. Это куплено на ваш рейнский дукат. Эвка посчитала, что у вас должна быть как можно более надёжная защита. Раз уж с вами каждую ночь случается что-нибудь эдакое. Я только помог отыскать именно эти. Слышал, что изделия покойного мастера Гануша одни из самых точных и безотказных.

— Да, мне говорили, — растерянно сказал парень, касаясь рукоятей. — А где же пани?

— Спит, — пояснил водяной. — Умаялась, пока занималась стиркой и готовкой.

— Я утром, как вы велели, сразу пошёл в сад, но она сама меня там нашла. Пани не спала всю ночь?

— Наверное, — чуть нахмурился Кабурек, перекатывая в пальцах ложку. — Сдаётся мне, она сейчас почти не спит. Сделайте одолжение, пан Резанов?

— Какое?

— Вернитесь сегодня домой пораньше. Если, конечно, на службе не задержат.

Макс смущённо отвёл глаза. Ему показалось, что водяной прекрасно знает: прошлой ночью назначения у младшего стража не было, и ничто не мешало ему сразу после построения вернуться на Кампу.

«Интересно, а если бы я ночевал здесь — увидел бы сон с Хеленкой?» — подумалось парню. Но вслух он только сказал:

— Хорошо, пан Кабурек.

— Ого! — оценил Иржи обновку приятеля. — Где ты их раздобыл? И много отдал?

— Не я. Пани Эвка.

— Ого… — снова протянул Шустал, но уже не так восторженно и заметно более задумчиво.

— Не знаешь, ротмистр Вейвода уже был у командора?

— Был, часа два тому. Нападавшие лежат сейчас в мертвецкой. Сам пан Фауст тоже был — ещё более гордый собой, чем обычно. Наш чернокнижник успел применить некромантию, и ещё у себя дома допросить обоих убитых.

— С чего ты взял? — удивился Макс.

— Пан Бочак был у командора, а я спросил у него.

— И что ещё пан Бочак рассказал?

— Что дело, в общем-то, глухое. В «Чёртовой корчме» к ним за столик подсел незнакомец в зелёной тирольской шапочке с алым петушиным пером. Предложил заработать, дал каждому по дукату и обещал ещё по два, если они прирежут пана Фауста и избавятся от тела так, чтобы все решили, будто чернокнижника сам дьявол вынес в трубу. Ну, они и отправились. Видели, как пан Фауст вышел и начал чертить свои пентакли, но побоялись нападать в такой момент. Зато заметили, что он по рассеянности не запер дверь — и решили дождаться его в доме. Ждать пришлось долго. Когда чернокнижник вошёл в лабораторию, и они ввалились следом, пан Фауст опрокинул несколько горшков на своём столе. Их содержимое смешалось — и раздался взрыв. А дальше ты знаешь.

— Что за «Чёртова корчма»? Ну и название для заведения.

— Да всё с заведением нормально. Это погребок на Штупартской. Самый первый его владелец, ещё лет сто тому назад, узнал где-то про римского Бахуса, который бог вина, ну и заказал какому-то художнику намалевать его с компанией. А у Бахуса в спутниках кто? Правильно, вакханки и сатиры. Мастер и изобразил развесёлую гулянку с полуголыми девками. Потом кто-то сатиров принял за чертей — с перепою, не иначе — так и привязалось: «Чёртова корчма». Та роспись до сих пор цела, если хочешь, заглянем как-нибудь в погребок. Правда, заведение не самого высокого пошиба, даром, что чуть ли не в двух шагах от Староместской площади. Не удивительно, что наниматель именно там подбирал исполнителей. У них всякая публика бывает, в том числе и сомнительная.

— А теперь куда денут эти тела? После некромантии-то…

— На Гаштальский погост.

— Где это?

— У монастыря Святой Анежки. Там есть старый костёл Святого Гаштала, а при нём — кладбище. На этом кладбище теперь хоронят всех бродяг, самоубийц, ну и прочих.

— Но это же должна быть освящённая земля? Не положено вроде хоронить в такой самоубийц.

— Так-то оно так. Но гуситы в своё время разорили обитель, поэтому и костёл, и кладбище остались осквернёнными, заново их никто не освящал. Костёл стоит заброшенным, в монастыре сейчас хозяйствуют доминиканцы. Да я же тебе говорил уже, нет? Кларисски с Тына просили вернуть обитель им, но до сих пор так ничего и не добились. Восточнее находится летненский паром, монахи намеревались застроить большую часть монастырских земель, а на той стороне Влтавы разбить сады, растить на продажу овощи и фрукты. Но в тех домиках, что успели построить, никто не желал селиться, так что теперь они либо пустуют, либо в них живёт беднота.

— Что-то не так с тамошними местами? — поинтересовался Макс.

— Тоскливые они. Квартал печальных легенд.

— А, судари! — будто из-под земли вырос пан Бочак. Не желаете ли немного поразмяться? О, пан Резанов, какие пистоли! Может, тогда сначала постреляем?

Ближе к четырём часам дня, когда Иржи и Максим снова основательно вымотались под надзором ротмистра, младшего стража отыскал один из солдат пана Соботки и сказал, что тот вызывает Макса по срочному делу. Киноцефал с двумя своими бойцами дожидался у главного входа.

— Пан Резанов, — поприветствовал он парня. — Пойдёте с нами. Командор приказал.

— Куда, пан капрал?

— Надо отвезти убитых на Гаштальский погост и похоронить, — собачья морда кивнула на монастырские ворота, у которых стояли остальные бойцы десятки и покрытые грязным холстом дроги. Под холстом угадывались очертания каких-то предметов, и Максим сообразил, что это тела нападавших.

— Пан капрал, разрешите вопрос?

— Конечно.

— На что я-то вам? Пан командор не уточнял?

Псоглавец задумчиво почесал правую щёку:

— Не уточнял. Сказал только — на всякий случай.

— Какой, интересно, случай, может быть днем.

— Вот и поглядим, — усмехнулся пан Соботка. — А что, у вас были какие-то планы до построения?

— Да нет, никаких особенных планов не было.

— Ну и славно.

Некоторое время они шли молча, шагах в пяти позади солдат и дрог. Затем Максим снова заговорил:

— Пан капрал, разрешите ещё вопрос.

— Разрешаю.

— Почему те места называют кварталом печальных легенд?

Соботка пожал плечами.

— Так из-за печальных легенд и называют. Вы про них не слышали?

— Слышал кое-что. Про несчастных влюблённых в основном.

— Да, их там много, — подтвердил капрал.

— Про призрачное шествие монахинь.

— А вот эту я не слышал, — с любопытством покосился на младшего стража киноцефал. — О чём там речь?

— Про служанку, которая жила в доме на бывшем монастырском кладбище, и каждый вторник и пятницу видела ночью процессию призраков, выходящих из подвала дома, идущих по кладбищу и потом возвращающихся в подвал. Говорят, их было так много, что когда первые в процессии уже спускались по лестнице вниз, последние ещё выходили и выходили из… — Макс осёкся, наткнувшись на недоверчивый взгляд капрала. — Что?

— О каком кладбище речь? Там их два. Гаштальский погост, при костёле, и севернее него монастырское кладбище, внутри стен обители. Но ни на одном нет никаких жилых домов.

Парень прикусил губу, коря себя за очередную неосторожность. Потом, посмотрев по сторонам и понизив голос, сказал:

— Пан капрал, вы ведь знаете, что я иноземец?

— Так что с того? Я сам не из Праги. Я русин, — усмехнулся псоглавец. — Да к тому же православный.

— Вы меня не так поняли, пан капрал. Я в ночной вахте приказом, в соответствии с законом.

— Ааа… — многозначительно протянул Соботка. — То есть это легенды из ваших мест?

— Да.

Киноцефал некоторое время шагал, задумчиво глядя себе под ноги. Потом снова посмотрел на Максима:

— И на сколько же лет вперёд получается?

— Без малого пятьсот.

— Пресвятая Дева! — перекрестился капрал. — Тогда понятно. Значит, не будет Анежского монастыря?

— Почему? Будет, — Максим старался припомнить, что он читал об истории тех мест. — У нас, по крайней мере, его в конце концов восстановили, хотя и не как обитель, а как памятник архитектуры. Есть, к примеру, легенда, что во времена, когда монастырь застроили домиками для бедноты и отдали в аренду мастерским…

Псоглавец печально покачал головой.

— … то призраки монахинь приходили в колокольную мастерскую всякий раз, когда там отливали новый колокол. Говорят, сама святая Анежка благословляла ещё остывающий в форме в земле колокол, а потом одно из привидений непременно оставалось бдеть до рассвета с маленькой лампадкой в руке, приглядывая за работой колокольных мастеров.

— Красивая легенда, — одобрил пан Соботка, как всегда, раскатывая на языке букву «р». — И правильная. Хотя всё равно жаль, что монастырь не возродится.

— Возродится, до полного закрытия ещё далеко. К тому же когда я попал сюда, мне сказали, что здешняя история и география не обязательно повторяют привычные мне. Может быть, у вас кларисски с Тына уже через год-другой получат обитель в своё управление, и она не закроется больше никогда.

— Может быть, — согласился капрал.

Улочки, по которым они теперь шли, были гораздо менее людными, чем ближе к центру Старого Места. Слева тянулась потрескавшаяся, с отвалившейся штукатуркой, стена Еврейского города — то ли поставленная, чтобы не выпустить обитателей Йозефова за отведённые им границы, то ли, напротив, призванная защитить их от погромов со стороны соседей. Справа тянулись низенькие домики, редко какой из них достигал двух этажей: у большинства вместо второго этажа имелась лишь мансарда под крышей, глядящая на прохожих крохотными подслеповатыми окошками.

Затем стена Еврейского города отклонилась к западу и исчезла в застройке, а маленькие домики потянулись уже по обоим сторонам улицы. Впервые в Праге Максим увидел пробивающуюся среди булыжников мостовой траву, а на следующем перекрёстке части мощения в центре не было вовсе. Там возвышался поросший травой холм, на котором паслись три тощие грязные козы.

Невольно возникало чувство, что город кончился, и потянулись сельские предместья — но Макс точно знал, что это всё ещё Прага, всё ещё Старое Место, всё ещё внутри древних стен с тринадцатью воротами. На улицах стали попадаться даже деревья, старательно заполнявшие отведённое им людьми пространство, и тянущие к небу кривые узловатые ветви в попытке поймать больше света.

Костёл Святого Гаштала производил тягостное впечатление. Витражные окна давным-давно были разбиты, в тёмных провалах лишь кое-где остались куски свинцовых переплётов. На крыше недоставало черепиц, и внутрь, должно быть, попадали снег и дождь. Непогода и время полностью смыли со стен остатки штукатурки, открыв взору серовато-жёлтые камни старинной кладки. Правда, с западной стороны, у башни, виднелись наполовину обвалившиеся строительные леса, а разросшиеся на церковном погосте деревья красотой осеннего наряда сглаживали печать запустения, придавая костёлу печальный и романтичный вид.

— Пан капрал, не знаете, кто хотел его отремонтировать?

— Утраквисты, — пояснил Соботка. — Потом дело застопорилось, но я слышал, что они не оставляют своих намерений. Поговаривали даже, что уже следующей весной начнутся работы.

Дроги миновали ворота в кладбищенской стене и остановились на маленьком пятачке. Дальше среди покосившихся надгробий разбегались только узенькие тропки, поросшие пожухлой травой и уже начавшие укрываться первыми палыми листьями.

Солдаты откинули полог и сгрузили с дрог несколько кирок и лопат, а также два тела, завёрнутых в холсты и перевязанных верёвками. Затем конвой направился вглубь кладбища, к южной стене костёла. Не доходя до здания метров десять, пан Соботка выбрал свободный клочок земли и указал на него:

— Здесь похороним.

Работа не заняла много времени: сменяя друг друга, стражники быстро вырыли глубокую могилу, опустили в неё тела, забросали землёй и, аккуратно разровняв получившийся холмик, прикрыли его кусками ранее срезанного дёрна.

— Как знать, не появятся ли тут теперь ещё два новых призрака, — задумчиво заметил капрал.

Они вернулись в кордегардию и пан Соботка, прихватив с собой Макса, немедленно отправился к командору доложить о выполнении задания. Брунцвик выслушал доклад, кивнул, и собирался уже снова погрузиться в чтение каких-то бумаг, когда младший страж подал голос:

— Разрешите, пан командор?

— Что у вас?

— Позвольте завтра пойти с назначенной в Йозефов десяткой.

Рыцарь отложил листы и внимательно посмотрел на парня.

— Зачем? — спокойно поинтересовался он.

— Мне необходимо переговорить с рабби Лёвом.

— Вот как? Решаете личные дела за счёт служебного времени? — прищурился Брунцвик.

— Никак нет, пан командор. Назначенному капралу всё равно нужно будет увидеться с рабби Лёвом, чтобы узнать новости и оценить обстановку. А у меня всего один вопрос.

— Даже один вопрос может иногда растянуться на целую ночь, — заметил рыцарь, всё ещё разглядывая подчинённого. — Зачем вам рабби Лёв?

Максим замялся. Пан Соботка, по-своему истолковав его смущение, спросил:

— Пан командор, разрешите идти?

— Идите.

— Я могу сказать и при пане капрале, — поспешил заверить их Макс.

— Ну, говорите, и ступайте тогда оба.

— Мне нужно узнать у рабби Лёва, что случилось с моей женой, — выдал парень, глядя на одну из ножек рабочего стола рыцаря. Посмотреть сейчас в глаза командору или пану Соботке его бы не заставила никакая сила на свете. Однако он почти физически ощущал две пары впившихся в него глаз — а когда прошли первые мгновения тишины, вдруг понял, что в этих глазах нет ни капли враждебности или презрения.

— Так бы сразу и сказали, — произнёс Брунцвик. Потом, похоже, обменялся взглядами с капралом, потому что Соботка сделал шаг вперёд, будто ожидая приказа, или намереваясь что-то сказать.

— Я ещё не думал, кого отправить завтра в Йозефов. Но вы, Резанов, вроде бы сдружились с паном Шусталом?

— Да, пан командор.

— Тогда его десятка и пойдёт в Еврейский город. Вы, думаю, уже в курсе, что нести стражу там никто не любит, потому что в лабиринте Йозефова всё куда сложнее и опаснее, чем в других местах?

— Да, пан командор.

— Я говорю это к тому, Резанов, чтобы вы понимали: служба — прежде всего. Личные дела, даже самые деликатные, вторичны. Я официально разрешаю вам встретиться с рабби Лёвом, когда завтра вечером вы отправитесь в Йозефов. Надеюсь, вы получите ответы на свои вопросы. Но в случае, если возникнет хоть малейшая угроза для жизни ваших товарищей, я официально же приказываю вам забыть обо всех личных заботах, и прежде всего выполнять свой долг. Признаться, мне было бы куда проще пригласить пана Бецалеля в кордегардию и устроить вашу встречу здесь. Но, во-первых, рабби Лёв сам себе на уме. А, во-вторых, у меня нет и не будет любимчиков, — строго закончил Брунцвик. Потом, подождав, и не услышав никаких вопросов или возражений, закончил:

— Да и в целом несолидно такому человеку, как рабби Лёв, являться на вызов к младшему стражу. Хотя что-то мне подсказывает, что в вашем случае пан Бецалель вполне мог бы сделать исключение.