Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 11 Снова на Кампе

Как и предупреждал командор, ламия имела вид женщины. Совершенно обнажённая, она сидела чуть выше первой развилки, между двух расходящихся ветвей, и с ленивым любопытством разглядывала младшего стража. Женщина была хороша, она вызывающе выставила грудь и чуть приоткрыла чувственные губы, которые — это было видно даже в метущемся свете факела — были ярко-алыми. Глаза ламия слегка прикрыла, но всё равно Максим разглядел, что зрачки у неё кошачьи.

Вообще в этом существе даже в человечьем обличье было что-то от кошки. Какая-то настороженность, затаённая угроза; когти, до поры спрятанные в мягких подушечках лап. Макс кошек любил, но сейчас, ошеломлённо разглядывая ламию, не мог избавиться от чувства иллюзорности. Что-то было не так, но что именно — парень не понимал.

Кошачьи глаза блеснули, словно отразив чудом пробившийся через облака и листву свет молодого месяца, и младший страж почувствовал, как его неудержимо повлекло к этой женщине. Весь её вид говорил о желании, готовности отдаться — только поднимись наверх, сделай каких-то пару шагов. Вот если бы это железо не мешало. Зачем на нём кираса? И палаш у пояса, только лишний вес.

— Эй! Ты чего там копаешься? — позвал снизу голос Иржи. Какого ещё Иржи? Она только его, нечего тут другим делать.

— Всё в порядке, — отрешённым тоном отозвался Максим, оглядывая развилку в поисках ветки, за которую можно было бы ухватиться, чтобы подтянуть себя наверх. — Надо залезть.

Залезть. Он что-то хотел сделать, надо было залезть и сделать. Ну да, приблизиться к ней, она ведь ждёт. Женщина чуть откинулась назад, выгибая спину — и парень почувствовал, как вдруг пересохло в горле. Да, надо вскарабкаться. А кто там внизу?

— Макс! Ты не влезешь с факелом, не дури, ещё сорвёшься. Спускайся, позовём Фишера и поищем какую-нибудь лестницу.

Фишера? На кой тут ещё Фишер? Максим завертел головой чуть быстрее, но ветки были слишком высоко. А женщина всё так же, призывно поглядывая на него, сидела в какой-нибудь паре шагов выше. «Ты и я, — обещали её глаза. — Только ты и я».

Внезапно откуда-то из глубин памяти всплыло старческое лицо с грустными черепашьими глазами, всегда потупленными, смотрящими в пол. Образ этот словно наплывал на лицо ламии, смешивался с ним — и в какой-то миг проступил поверх, чётко и ясно, скрыв чувственные губы, кошачий взгляд и выжидающую улыбку.

«Я ж женат! — подумалось Максу, и он даже усмехнулся. — Тесть мне за такие похождения голову оторвёт!»

И наваждение отступило. Во взгляде женщины промелькнуло недоумение, а следом и беспокойство — она почувствовала, что её воля столкнулась с чем-то более сильным, но не понимала, как такое вообще могло произойти. Младший страж сглотнул, отвёл в сторону правую руку с факелом и попытался левой нашарить на поясе рукоять палаша. Ламия уже не улыбалась: уголки губ медленно приподнимались, открывая ряд острых и длинных зубов, а в кошачьих зрачках полыхнул гнев.

— Она здесь! — заорал Максим, поняв, что ему ни за что не вытащить клинок левой рукой, балансируя на плечах Ульриха. От неожиданности пикинёр зашатался, Макс окончательно потерял равновесие, и оба они покатились кубарем. Факел, оброненный младшим стражем, отлетел в сторону. Шустал выхватил свой кацбальгер.

— Вон она!

Женщина показалась на большой развилке. Присев на корточки и уперев ладони в кору вяза, она медленно поворачивала голову, обводя взглядом троих мужчин. Свет факелов — Ульриха, воткнутого в землю у корней дерева, и Иржи, который высоко поднял свой факел в руке — очертили привлекательную фигуру, хотя и несколько худощавую, а заодно — разбросанные тут и там по нежной коже участки, покрытые прозрачной чешуёй, похожей на змеиную.

— Нашли, — спокойно прокомментировал капрал, хотя факел в его рук чуть подрагивал.

Ламия прыгнула. Оттолкнувшись от дерева, она спикировала вниз, целясь зубастой пастью в горло Шустала. Тот увернулся, отмахнувшись кацбальгером. Клинок прошёл рядом с тварью, не задев её, а та, всё больше теряя прежний соблазнительный вид, выкинула вперёд руку. Макс с изумлением наблюдал, как изящная кисть, сжатая в кулачок, ударила в стальную кирасу Шустала — и Иржи, отлетев метра на два, опрокинулся навзничь.

Ульрих, забористо ругаясь, уже поднимался на ноги. Протазан его остался у дерева, поэтому пикинёр выхватил из ножен короткий и широкий фальшион со скошенным у острия лезвием. Максим, тоже успевший встать, выставил перед собой палаш. Ламия посмотрела сначала на одного, потом на другого, словно примеряясь, с кем расправиться первым — и выбрала Ульриха.

Пикинёр, в отличие от капрала, уворачиваться не стал: подгадав момент, он взмахнул своим тяжёлым оружием и рубанул сверху вниз, наотмашь. Удар пришёлся в правую ногу твари, срезав её чуть ниже колена. Ламия яростно зашипела, и в ответ дала Ульриху затрещину, отправившую того во второй раз за ночь прокатиться кубарем по земле. Прежде, чем пикинёр успел подняться снова, зубастая пасть сомкнулась на его предплечье, заставив выронить фальшион.

Ульрих взвыл. Ламия выпустила руку и метнулась к горлу, но сбоку появился Макс. Опасаясь ненароком проткнуть товарища, он просто всем телом влетел в женщину, сбросив её с лежащего на земле пикинёра. Ловко, как кошка, она перекатилась и встала на четвереньки. Максим, оказавшийся сидящим на вытоптанной земле, поднял палаш, наставив его на ламию. Та насмешливо фыркнула и склонила голову на бок, с прищуром разглядывая противника.

Завозился, приходя в себя, Иржи. Ламия повернула на шум голову, и Максим, пользуясь шансом, поднялся на ноги. Он без особого удивления отметил, что из отрубленной ноги женщины не вытекло ни капли крови, и что голень со ступнёй слабо шевелятся на земле, делая явные попытки ползти в сторону своей хозяйки. Впрочем, ламии полученное увечье, похоже, никак не мешало: оттолкнувшись коленом и ладонями, она, полностью игнорируя палаш, ударилась в Макса.

Клинок, уже начавший разгораться знакомым белёсым светом, вошёл под левую грудь и вышел из спины твари, но та будто и не заметила этого — раскрытая пасть потянулась к горлу младшего стража. Максим, всё ещё сжимая рукоять, в отчаянии ударил по приближающимся зубам кулаком левой руки. Ламия в удивлении отшатнулась, но тут же рот распахнулся ещё шире, и сомкнулся на запястье младшего стража.

Макс вскрикнул, чувствуя, как острые зубы впиваются в тело, проникая всё глубже и глубже. Определённо, это уж никак не походило на обманку, которую демонстрировала прошлой ночью прожора. Тёплая кровь ручейками побежала по запястью под рукав дублета.

«Надо было перчатки купить!» — почему-то вспомнилось Максиму. Он резко, судорожно, рванул руку, высвобождая укушенную кисть — и ламия выпустила её. В тот же миг прямо изо рта твари вылезло сияющее остриё протазана.

— Попалась! — кровожадно пропыхтел Ульрих, удерживая насаженную на пику, словно бабочка, ламию. Та шипела и дергалась из стороны в сторону. Казалось, она готова расстаться с половиной головы, если только это даст возможность высвободиться.

Пошатываясь, к ним уже спешил Иржи. Максим, выпустив бесполезную рукоять палаша — клинок тут же, на глазах, стал тускнеть и гаснуть — потянул из-за пояса осиновый кол. Женские руки молотили по воздуху, стараясь вцепиться в лицо стражнику, но тут мелькнул кацбальгер, и сначала одна, а затем вторая, кисти упали на землю.

— Коли! — заорал капрал. Он был без шлема, из-под всклокоченных волос на лоб сбегала струйка крови.

Макс ударил. «Это не человек, не человек, не человек» — билось в мозгу. Осина вошла в красивое, ещё недавно такое манящее, тело, рядом с клинком палаша, но чуть левее. В кошачьих глазах впервые промелькнуло нечто, похожее на ужас. Шустал взмахнул кацбальгером, и двумя ударами отсёк голову твари, продолжающую корчиться на пике, открывая и закрывая рот. Обезглавленное тело рухнуло на землю.

— Кирпич или камень, быстрее!

Парень лихорадочно озирался вокруг. Наконец, возле надгробия, которое перед дракой рассматривал Ульрих, Макс увидел небольшой обломок могильной плиты. Подхватил его — камень оказался довольно тяжёлым — и протянул Иржи.

— Сам. Сам давай, — отмахнулся тот, тряся головой. Похоже, капрала крепко приложило о землю: на кирасе была видна солидная вмятина. Шустал наклонился над телом ламии, отрубил ступню уцелевшей ноги, и побрёл ко второй, упорно продолжавшей ползти в их сторону. Тут капрал не рассчитал замах и кацбальгер, срезав ступню, ушёл глубоко в землю. Иржи тяжело сел рядом с ним.

Ульрих уже прижимал к земле пику с насаженной на неё, и всё ещё живой, головой твари. Макс размахнулся, и что есть сил загнал обломок надгробия в раскрытый рот. Клацающие зубы в последний раз сомкнулись на камне и голова, наконец, перестала шевелиться.

— Пресвятая Дева! — донёсся до них скрипучий голос Фишера. — Все целы?

К часу ночи всё было кончено: подтянувшиеся на место стражники из остальных троек, отчаявшись отыскать посреди ночи на заброшенном погосте лестницу, просто подсадили нескольких человек наверх, и те достали из старого вяза небольшой гроб. Тут же, под деревом, выкопали глубокую могилу, уложили останки ламии в гроб — Фишер лично проследил, чтобы тело не забыли перевернуть спиной вверх — и закопали, тщательно разровняв землю.

Как сказал капрал, свежая чёрная сырость земляных комьев подсушится ветром, сравняется дождями. Минует осень, пройдёт зима, и никто уже не сможет узнать, что лежит под старым вязом. Когда же подойдёт время очередного большого праздника, и на пражских храмах весело зазвонят колокола, ламия уйдёт навсегда, превратившись всего лишь в горстку костей и праха.

Макс, рука которого была замотана тряпками и висела на перевязи, только теперь заметил, насколько невысокой и худенькой была ламия. В гробу обнаружилось несколько медных браслетов с зелёными стекляшками, а ещё высохший и почти рассыпающийся в пыль веночек из полевых цветов.

— Невеста… — пробормотал Иржи. И пояснил на недоумевающий взгляд приятеля:

— У нас такие венки на Купалу плетут девушки, которых уже сосватали, и которые осенью должны выйти замуж. А эта вот — не вышла.

— Какая же мразь такое могла провернуть, — пробормотал Максим. Укушенную кисть саднило, кровь пропитала повязку, и время от времени капли её падали на землю. — Ведь не каждая же женщина превращается в ламию. Или я не прав?

— Конечно, не каждая.

— И она не из Праги?

— Ну… — капрал замялся. — Скорее всего. Сам понимаешь, город большой, всякое случается. Не раскрытые убийства, тайные погребения, не найденные трупы…

— Ты издеваешься? — мрачно посмотрел на него Макс. — Они там что, в городской страже, болт на работу положили?

— Что значит — болт положили? — заинтересовался Шустал.

— Ну, наплевали на свои обязанности?

— Почему? Нет, они, как и мы, работают. Но я же тебе говорю: город — большой! Тут не всё тайное становится явным. Могла где-нибудь в окрестных деревнях, к примеру, погибнуть девушка, невеста. А то и руки на себя наложить, что, кстати, более вероятно. И вот хоронят её не в освящённой земле, если самоубийца — а дальше уже, если не само собой так вышло, что превратилась в ламию, то могли и подсобить.

— У вас тут что, некроманты тоже есть? — упавшим голосом спросил Максим.

— Бывают. Знания — они ведь не только про доброе, вечное, светлое. Они и про тёмную сторону бытия.

— Коршун может служить и свету, и тьме, — задумчиво отозвался Макс. Потом тряхнул головой и усмехнулся:

— Город, говоришь, большой? Эх, тебя бы на денёк, хотя бы даже в нашу Прагу. Интересно, что б ты тогда сказал.

Фишер, не желая давать твари ни единого шанса на возвращение, остался со своими людьми стеречь могилу до рассвета. Душан и Соботка должны были продолжить охрану периметра, но десяткам Шустала, Чернова и Земана, а также Максу, Фишер разрешил вернуться в казармы. Поэтому к трём часам пополуночи приятели — и вместе с ними Ульрих — стояли в кабинете Брунцвика, закончив доклад о находке и стычке с ламией.

— Молодцы, — похвалил их рыцарь. Потом отпер уже памятную младшему стражу шкатулку и, достав оттуда три золотые монеты, протянул каждому по одной. — Можете отдыхать.

Ульрих немедленно отправился спать, но приятели спустились вниз и вышли на Карлов мост. Кордегардию охраняли трое рядовых, однако Максим только теперь заметил, что при них нет капрала.

— Это чьи? — вполголоса спросил парень, когда они с Иржи уже поднялись по лесенке на Карлов мост.

— Пана Шипки.

— А где он сам?

— По-моему, он сегодня с пятью бойцами стоит у Пороховых ворот. А пан Модров, пан Чех и с ними ещё двое из десятки Шипки — на летненской переправе.

— Погоди, ты что, хочешь сказать, что сегодня на кладбище командор отправил почти всех имеющихся людей?

— Не считая служб — тех, кто на складах, при кухне, кузнице, конюшне.

— А если бы что-то случилось? Ну, как вчера?

Иржи пожал плечами.

— Новоместские бы подсобили. И малостранские, конечно, тоже. У них, правда, людей меньше нашего, но ничего, как-нибудь да сдюжили бы.

— А почему никого ни вчера, ни сегодня, не отправляли в Йозефов?

— Потому что они предпочитают в основном справляться сами. Но вот наступит пятница — и у нас начнутся весёлые две ночи.

— Шаббат, — сообразил Макс.

— Ага. Что думаешь сделать с деньгами?

— Да у меня вообще-то ещё и подъёмные почти целы, — растерялся Максим. — Кстати, когда нам жалованье положено?

— В первые три дня нового месяца. Но тебе, поскольку ты заступил на пост не с начала сентября, выплатят только за то время, которое ты прослужил. Так что получится немного.

— Справедливо. А ты куда потратишь?

— Домой отошлю, — улыбнулся Шустал. — У меня две сестрёнки на выданье. Что-нибудь себе для приданого купят.

— Пожалуй, отдам я эту монету пани Эвке, — сказал Максим.

— Пан Кабурек такой жест оценит.

— Ему про это знать вовсе не обязательно. Я же не для красоты жеста делаю.

— А для чего?

Парень задумался. Как объяснить приятелю то, что пригрезилось младшему стражу в развилке старого вяза? Что только лицо «приписанной» господином Майером жены стряхнуло накативший морок, вернуло ясность мыслей, а, может, и саму жизнь спасло?

— Да так. Просто это будет, по-моему, правильно.

— По-моему, тоже, — искренне одобрил Иржи.

Они расстались на мосту, и капрал зашагал обратно в казарму, а Максим, баюкая раненую руку, пошёл на малостранскую сторону. Здесь этой ночью дежурили незнакомые ему стражники, и парень уже приготовился было объяснять, кто он такой, да откуда, да доставать из кошеля на поясе выданный Иржи жетон — но, к удивлению Макса, ничего этого не потребовалось.

Двое мушкетёров у решётки ворот приветственно кивнули, а прохаживавшийся рядом с ними капрал чуть склонил голову и в знак почтения коснулся пальцами края своей шляпы. Максим с удивлением ответил на приветствие, приподняв свою шляпу, и пошёл дальше. Похоже, каким-то образом новости о случившемся на кладбище Святого Креста уже распространились среди всех кордегардий ночной вахты.

Не рискнув искать дорогу среди проходных двориков, Макс прошёл по улице и, заложив петлю, оказался перед тёмным безмолвным силуэтом Чёртовой мельницы. Большое водяное колесо стояло неподвижно, тихо журчала под ним Чертовка, и даже собственные шаги, прозвучавшие на старом деревянном мостике, показались Максиму чересчур громкими.

Он пошарил в кошеле, нашёл ключ и осторожно отпер дверь. Хорошо смазанный и отлаженный замок лишь тихонько щёлкнул. Парень вошёл, прикрыл за собой дверь, запер её и, постояв немного у подножия лестницы, всё-таки вспомнил, что скрипучей должна быть третья снизу ступенька. Макс на цыпочках поднялся наверх и уже миновал почти весь коридор, когда увидел пробивающуюся из-под двери Эвки полоску света.

«Неужели до сих пор не спит?» — удивлённо подумал он.

В доме, на первый взгляд, стояла полная тишина; только внизу, в гостиной, глухо тикали большие напольные часы, отмеряя время. Однако, прислушавшись, Максим уловил тихий звук: кто-то едва различимо мурлыкал себе под нос какую-то задумчивую мелодию. И звук этот определённо шёл из комнаты жены.

«Гости у неё, что ли? Может, кто из сестёр приехал?» — гадал Макс, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Войти посреди ночи в спальню к чужой пожилой женщине казалось ему верхом неприличия. Даже с учётом того, что на бумаге они значились законными супругами. Но мурлыкающий голосок был женским, и не просто женским, а довольно-таки молодым — и Максим вдруг подумал, не стало ли Эвке плохо. Может, при ней дежурит сиделка, какая-нибудь нанятая Кабуреком девушка?

Он осторожно постучал в дверь и пение тотчас прервалось.

— Пани Эвка, у вас всё в порядке? — шёпотом поинтересовался Макс. — Простите, что беспокою так поздно.

За дверью завозились, послышался скрип ножек стула по доскам пола.

— Пани Эвка? — Максим нахмурился. А что, если в дом влезли воры? Водяной может быть хоть сто раз некоронованным королём Кампы, но ведь случается, что грабят и королей.

— Пани Эвка? — он ещё раз постучал. Возня за дверью усилилась. Решив, что уж лучше краснеть и извиняться, парень толкнул дверь и вошёл в комнату.

На постели, натянув стёганое одеяло до самых глаз, сидела молоденькая девушка. Максиму были видны только худенькие плечи в белоснежной сорочке и полуприкрытые пушистыми ресницами большие выразительные глаза, которые сейчас смотрели на него со смесью ужаса и отчаяния. Зелёные, прозрачные, с пляшущими в глубине искорками, как если бы солнечные лучи играли в быстрых речных водах.

Макс в изумлении смотрел на незнакомку, а она на него, не убирая от лица одеяла. На глазах девушки показались слёзы, быстро прочертив от уголков вниз, к щекам, две дорожки.

— Простите, пани… А…

Где-то ударил колокол, ему ответил другой, третий: били четыре пополуночи, заканчивался «ведьмин час». Девушка то ли вскрикнула, то ли застонала, и с головой накрылась одеялом. Максим ошеломлённо смотрел на дрожащий комочек на кровати, потом неуверенно шагнул к ней и кончиками пальцев коснулся простёганной ткани.

— Пани, вы…

Одеяло медленно откинулось. На парня смотрело изборождённое морщинами старческое лицо, и по щекам из печальных черепашьих глаз струились слёзы.