Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 14 Правила хорошего торга

Впервые Максим увидел у представителей здешней власти и закона некое подобие униформы: трое, преградившие приятелям путь у западного портала Унгельта, были одеты в чёрные штаны, сапоги, дублеты и валяные шапочки-магерки. Поверх дублета каждый носил белый колет, а на шапочках были приколоты серебряные гербовые щиты с чёрным орлом. Вооружение троицы составляли палаши и кинжалы; у командира за поясом также был заткнут пистоль.

— Чего это вдруг ночная вахта — и днём? — поинтересовался он, с ленцой растягивая слова.

— Мы не по службе, а по личному делу. Хотим кое-что купить у турецких купцов.

— У турецких? — брови надменно вскинулись. — Вы, часом, не тайные последовали магометан?

— Очень смешно, Хонза, — скривился Иржи. — Обхохочешься. Прямо стоял бы и целый день слушал, да времени нет.

— Может, и будешь стоять, если я так решу.

— Может, делом займёшься?

Тот, кого капрал назвал Хонзой, положил руку на эфес палаша. Его бойцы сделали то же самое. Макс с деланным равнодушием повернулся к приятелю:

— Идём. Пусть господин Майер сам с ними разбирается.

— Стоять, — резко окликнул их Хонза. — Что там про господина Майера?

— Я не в вашем подчинении, сударь, — заметил Максим, — чтобы вы меня понукали, как лошадь.

— Что ты сказал про господина Майера?

— «Вы», сударь. «Вы». Это словно очень нетрудно запомнить и, поверьте, ещё легче применять.

По щекам Хонзы заходили желваки, но он всё-таки сдержался и с максимальным презрением выдал:

— Что «вы» говорили о господине Майере?

— Что вам придётся объяснять ему, почему не пустили нас в Унгельт.

— Брехня, — неуверенно подал голос один из солдат.

— Разумеется. Так господину Майеру и заявите.

— У нас тут своё право! — вмешался второй.

— Насколько мне помнится, — Максим уже понял, кто стоит перед ним, — таможенная стража находится в ведении императорской канцелярии. Как и ночная вахта. И ваше право, — он сделал шаг вперёд, и говоривший солдат от неожиданности попятился, — ограничивается взвешиванием и пошлинам. А не решением того, кого и куда пускать или не пускать.

— Это ещё видно будет, — пробурчал Хонза. — Мы и смутьянов с Тына выдворяем.

— Идём, — развернулся Максим, — до Ратуши рукой подать. Сдаётся мне, судари, что самое большее через четверть часа вы будете уже не здесь, а при ассенизаторских телегах. Работа нужная, даже по-своему почётная, и самое главное — не оставляющая времени для праздной болтовни.

Упоминание ассенизаторских телег, похоже, окончательно убедило таможенников: кажется, эту присказку господина Майера в Праге неплохо знали. Ворча что-то себе под нос, Хонза всё-таки посторонился и махнул рукой, показывая, что приятели могут пройти.

— Они всегда такие приветливые? — вполголоса поинтересовался парень, когда от поста при входе их заслонила многоязычная толпа людей и нелюдей, перетекающая по внутренним дворам Унгельта.

— Это Хонза. Скотина. Не повезло наткнуться именно на него.

— Личные счёты?

— Ага. Давние. Была тут одна дочка корчмаря, за которой мы оба ухлёстывали.

— Наверное, и поединок был?

— А как же.

— И что, она за него замуж вышла?

— Какое там! — усмехнулся Иржи. — Замуж она вышла за пана Ждяра из Гералека. Пока что я, что Хонза два месяца валялись в лазаретах, залечивая раны. Нас это, правда, не примирило. А чего ты решил вдруг про господина Майера ляпнуть?

— Да как-то само вырвалось.

— Могли же и не поверить.

— Могли. Но очень уж кофе хочется.

Расспрашивая встречных то на чешском, то на немецком, а то и просто знаками, они, наконец, отыскали в одной из галерей лавочку, которую недавно арендовал турецкий торговец.

— Доброго дня, пан! — поздоровался Иржи, но тут же лицо его грустно вытянулось, когда дородный усатый турок, улыбаясь, затараторил в ответ на родном языке. Познания Шустала в немецком тоже не помогли — купец, продолжая вежливо улыбаться, только пожимал плечами и качал головой.

— Кава? Ка-ва? — попытался втолковать торговцу Макс. Лицо турка приобрело сосредоточенное выражение.

— Ка-ва? — повторил младший страж.

— Кахве? — неуверенно переспросил купец.

— Кахве! — радостно закивал Максим.

Торговец удивлённо посмотрел на него и хлопнул в ладоши. Откуда-то из внутренних помещений появился мальчишка, мужчина отдал ему распоряжения, и помощник тут же скрылся. Приятели тем временем разглядывали лавку.

На полках здесь громоздились аккуратные свёртки ковров и медная посуда с искусной чеканкой. Стояли мешки — в одном, чуть приоткрытом, Макс разглядел россыпь фиников. На стене за прилавком были подвешены несколько изогнутых сабель в богато украшенных ножнах.

Мальчишка вернулся, неся поднос. Ручки подноса он обернул тряпкой, на стальной поверхности, явно сильно нагретой, был рассыпан песок, а в песке стояла вместительная джезва. По лавке поплыл аромат свежесваренного кофе.

Осторожно водрузив свою ношу на низенький столик, мальчишка метнулся обратно и тут же притащил другой поднос, поменьше, на котором позвякивали три стакана-армуда и серебряная вазочка с неровно наломанными кусочками сахара. Компанию стеклянным составляли три глиняных стакана с холодной водой.

— Кахве! — приглашающим жестом указал хозяин на низенькие стулья вокруг столика.

— Похоже, он решил, что мы просим его угостить нас, и собираемся вести переговоры о каких-то крупных поставках, — заметил Иржи.

— Надеюсь, ты не предлагаешь отказываться? Да и не вежливо. Лучше уж пусть будет казус непонимания. Хотя, надеюсь, мы всё-таки как-то договоримся.

— Нам за этот казус командор может головы снять. И без всяких договоров.

Купец тем временем снова отдал мальчишке какое-то указание и, отпустив помощника, принялся разливать кофе по стаканам. Кофе, как и полагается истинно турецкому, был густым и чёрным. Максим из вежливости добавил в свою порцию два кусочка сахара, и с удовольствием потягивал горячий ароматный напиток — а вот Шустал, попробовав кофе и скривившись от горечи, щедро уложил в армуду десять кусочков. Положил бы и больше, но напиток и так уже поднялся вровень с краями стакана.

— Хотим купить, — попытал счастья Макс, показывая на джехву и делая интернациональное движение пальцами, которое, как он надеялся, и здесь тоже означает деньги. Потом полез в кошель и извлёк из него одну из серебряных монет, которые получил в качестве подъёмных.

Глаза торговца слегка прищурились, вежливая улыбка стала шире: он, наконец, сообразил, зачем пожаловали незнакомцы. Купец что-то сказал на турецком, махнул рукой на дверь, за которой скрылся мальчишка, потом повторил сказанное и, видя, что его совершенно не понимают, благосклонно повёл ладонью: мол, не переживайте, сейчас всё уладим.

Действительно, минут через десять мальчишка вернулся в сопровождении турка помоложе, который на вполне приличном чешском поинтересовался, чем они могут быть полезны уважаемым панам.

Уважаемые паны объяснили, что хотели бы купить кофе. Ответ несколько удивил переводчика, но, похоже, не хозяина лавки. Тот быстро заговорил, и вердикт был коротким: десять талеров за батман.

— Что такое батман? — переспросил у Иржи Максим. Тот только пожал плечами.

— Батман — это мера веса, — любезно подсказал молодой турок.

— А сколько это?

Переводчик замялся, потом что-то спросил у купца. Тот хлопнул в ладоши, отдал короткий приказ мальчишке — и помощник, убежав, вернулся с внушительным мешком, в котором, на глаз, было килограмм под десять.

— Но нам столько не нужно! — выдал ошеломлённый Макс. — Можно нам взять на талер?

Ответ торговца был пространным и очень эмоциональным, он возводил глаза и руки к небу, печально качал головой, и даже сделал попытку вырвать клок волос из своих усов, чтобы продемонстрировать глубину отчаяния. Перевод, разумеется, оказался куда менее цветастым, но более деловым:

— Мы очень сожалеем, пан. Мы оптовые поставщики. Мы не занимаемся розничными продажами.

Максим посмотрел на купца, снова растянувшего губы в вежливой улыбке и выжидающе разглядывавшего посетителей. Затем на молодого переводчика, спокойного и равнодушного к происходящему. Как-то нарочито спокойного и равнодушного.

— Мне очень жаль тревожить уважаемого такой мелочью, и я прошу принять наши глубочайшие извинения в том, что доставили неудобство. Ваш кофе — чудесный, и пусть кинет в меня камень тот, кто скажет, что это не лучший кофе в Праге. Но наш город ещё не знает и не умеет ценить такой напиток. Мне придётся пить его в одиночестве, и тогда одного батмана хватит не на один год. Поэтому я осмелюсь просить хотя бы пятую часть батмана, за две кроны?

Купец довольно кивал, хотя вроде бы по-прежнему не понимал ни слова из сказанного Максом. Однако он уловил главное: покупатель отдаёт должное искусству торга, и теперь владелец лавки готовился сполна насладиться переговорами.

Процесс занял не меньше получаса. То и дело заверяя друг друга во взаимном уважении и принося тысячи извинений, Максим и старший турок выдвигали всё новые и новые предложения. Кофе, принесённый мальчишкой, был уже допит. Иржи, подперев щёку ладонью, откровенно скучал и грыз кусочки сахара. Переводчик с интересом следил за дискуссией, и в глазах его читалось всё возрастающее уважение к чужеземцу, явно знавшему толк в традициях торга.

Они последовательно обсудили опасности торговых путей, погодные условия, таможенные пошлины, монетные уставы и, наконец, соглашение было достигнуто: за два талера и пять крейцеров Максим получил мешочек, содержавший килограмма полтора не обжаренных кофейных зёрен, а в придачу к нему джезву и поднос для горячего песка. Когда приятели уже собирались уходить и раскланивались, купец вдруг воскликнул что-то похожее по эмоциональности на «эх, была не была!» — и отдал приказание мальчишке, успевшему давным-давно устроиться в лавке, с открытым ртом наблюдая за торгом. Маленький посыльный умчался и вернулся с парой армуду, которые торговец аккуратно завернул в кусочек чистого холста.

— Благодарю за доставленное удовольствие, — заявил он, протягивая подарок. Шустал изумлённо вытаращился на внезапно заговорившего по-чешски купца, но Максим только вежливо поклонился, принимая свёрточек. — Заходите ещё, милостивые паны, всегда буду рад!

— Откуда ты так навострился торговаться? — поинтересовался капрал, когда они покинули лавку и продолжили бродить по Унгельту, разглядывая заморские товары.

— В отпуске.

— Не понял?

— Ну, я отдыхать ездил. В Египет, в Турцию.

— Какой же это отдых, у магометан? — удивился Иржи. — Тебе же там в два счёта или голову отрежут, или в рабство продадут!

— Так ведь это здесь и сейчас. А я — про там и потом. Слушай, у вас в Карловы Вары же ездят на источники?

— Ездят.

— Ну а у нас по всему миру ездят, кому куда захочется. Хоть за океан.

— Чего там делать, за океаном? — недоверчиво нахмурился Шустал.

— Везде есть, чего делать. Посмотреть на архитектуру, попробовать местную кухню.

— За девушками приударить, — ухмыльнулся капрал.

— И это тоже.

— Ради того, чтоб вкусно поесть, да девчонку обнять — за океан тащиться?

— Да нет, не только. Как же тебе объяснить-то… — Максим вздохнул. — В общем, мир посмотреть. Ты вот зачем из Табора в Прагу поехал?

— Ну как… Жалованье, выслуга — я же говорил. Да и скучно в Таборе мне было сидеть. Прага — большой город, тут всегда что-нибудь происходит. Интересно.

— Вот и у нас едут примерно за тем же. За новыми впечатлениями. Ну а частности уже могут быть разные. Кто просто поспать и поесть, кто, скажем, в паломничество.

— Это я понимаю.

— Кто в море искупаться, кто в горы подняться, кто по лесам побродить.

— Дикие вы люди, — покачал головой Шустал. — А волки? А медведи? А рыси? А всякая разбойная сволочь?

— У нас проще эту сволочь в городе повстречать, чем в лесу. Да и волков с медведями ещё надо поискать.

— Вот не могу понять, — признался капрал, — нравится мне твоя земля, или нет. Странная она какая-то.

— У вас не проще. Привидения, кошмары. Это ты с детства ко всему такому привык. А для меня это всё равно, что ожившие сказки, — приятели добрались до западного портала. Хонза со своими людьми куда-то пропал, а у стоящих чуть поодаль от арки весов другая тройка таможенников взвешивала мешки под присмотром двух чиновников и четырёх не слишком довольных с виду купцов.

— Эх, не догадался я, — посетовал вдруг Максим.

— Чего?

— Надо было турецких сладостей спросить.

— Не думал, что ты сладкоежка.

— Да я для Эвки, — парень почувствовал, что краснеет.

— Ааа… Ну, давай вернёмся, что ли? — они уже стояли снаружи Унгельта. В доме по правую руку открылась входная дверь, и на пороге показались две фигуры, одна высокая, другая совсем низенькая.

— Смотри… — Макс кивнул в ту сторону. — Что называется, лёгок на помине.

Фигура пониже принадлежала господину Отто Майеру. Гремлин был в уже знакомом парню наряде, но добавил к нему совсем короткий плащ, элегантно накинутый на левое плечо, и перевязь, на которой у пояса был подвешен длинный и широкий кинжал. Спутник его оказался человеком — высокий, статный, с горделивой осанкой. Мужчина был одет в зелёный дублет с золотым шитьём, белоснежную рубаху с пышными складками кружев на рукавах и воротнике, и короткие бриджи, подвязанные под коленями золотыми лентами. Кудрявые волосы незнакомца покрывал бархатный зелёный берет, на перевязи красовалась длинная рапира.

— А кто это с третьим секретарем? — тихо спросил Максим, глядя, как гремлин и человек удаляются по Тынской улочке в сторону Староместской площади.

— Так это же пан Вацлав Будовец из Будова, советник императора. Очень образованный человек, хоть и кальвинист. А это его дом, «У белой голубки».

— По-твоему, кальвинист не может быть образованным?

— Да нет, почему. Вот же наглядный пример. По молодости уехал путешествовать, много лет странствовал по Европе. Уйму языков знает — вот кто, кстати, на Унгельте никогда не затрудняется с объяснениями! Он и по-немецки, и по-французски, и по-испански, и даже по-турецки может.

— По каким же вопросам пан Будовец состоит советником?

— По политическим, внешним и внутренним. Одно время он служил в посольстве в Константинополе, неплохо разбирается в исламе, но при этом, как истинный христианин, выступает категорически против магометан.

— Фанатик, что ли?

— Не фанатик, а человек с последовательной позицией, — поправил приятеля Иржи. — Пан Будовец не менее резко и последовательно выступает и против усиления католичества в Чехии. Говорят, иезуиты его на дух не переносят.

— Почему?

— Потому что он из «чешских братьев» и вдобавок не стесняется высказывать им всё, что думает о них и о Папе. А поскольку он по образованию юрист и оратор отменный, высказывания имеют успех у определённой публики.

— Тебе он не по душе? — с хитрой усмешкой спросил Максим. Шустал хмыкнул, подумал и сказал:

— Как католику — да. Папа есть Папа.

— Ну да, Варфоломеевская ночь… — задумчиво, будто про себя, заметил Макс. Иржи нахмурился:

— В том числе. Не мирянам решать, прав или не прав Папа. Пусть он сам за свои поступки перед Всевышним и отвечает.

— Прости. Не хотел тебя обидеть.

— Забудь. Я же говорил — мне совсем не нравится, как поступали гуситы. Варфоломеевская ночь как зеркало тех событий, и мне точно так же не нравится, как поступали французские католики. Резать беззащитных женщин и детей — это зверство, которое нельзя оправдывать. Тем более что тут опять вопрос не веры, а власти.

— Ну а как чех? — спросил Максим.

— Как чех я горжусь образованным земляком. Такие, как пан Будовец, не дают «испанской партии» прибрать к рукам всё и вся, включая самого императора. И пока они будут стоять на своём, у чешского королевства останутся его вековые права и вольности.

— Надеюсь, — согласился Макс, снова вспомнивший про том, чем в итоге закончилось подобное противостояние в его мире. Шустал как-то странно взглянул на приятеля, будто хотел о чём-то его спросить — но потом пожал плечами и промолчал.

— Интересно, — подал голос Максим. — А что у них общего с паном Майером?

— Ну так ведь оба служат императору.

— Настолько самоотверженно, что третий секретарь по служебным вопросам отправляется к советнику на дом?

— Может, они приятели, откуда ж мне знать. Какая нам-то разница? Мы за сладостями будем возвращаться?

— Будем, — решительно кивнул парень.