Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 22 Семь

— Нас за это четвертуют! — бубнил капрал, но, тем не менее, не выпускал из рук лом. Лом они отыскали среди прочего инструмента, оставленного строителями в пустующей кладбищенской сторожке — и теперь, обливаясь потом, пытались с его помощью поднять глыбу порога. Рядом валялись две кирки, которыми приятели перед тем скололи по кругу строительный раствор, связывавший камень с кладкой дверного портала.

— До четвертования ещё дожить надо, — пропыхтел Максим. — К тому же это не мы! Может, это строителям понадобилось! Тут через несколько месяцев ещё не так разворочено будет. И вообще, посмотрим — и уложим обратно. Ну, разом!

Порог чуть подался. На следующем рывке подался ещё немного. Третий рывок приподнял его — и Макс немедленно сунул в образовавшуюся щель одну из кирок. Камень застыл в неустойчивом положении, но когда младший страж уже собирался пошарить в щели рукой, Шустал оттащил его назад:

— Спятил? Если он захлопнется — руку оторвёт.

— Придётся рискнуть.

— Я тебе рискну! Ищи ещё подпорки. Всё равно уже разворочали, чего вслепую лазить — подымем порог полностью.

Они притащили из сторожки второй лом, потом отыскали позади базилики горку грубо отёсанных камней, то ли приготовленных для предстоящего ремонта, то ли, наоборот, уже выдернутых из кладки храма. Рывками приподымая и сдвигая глыбу, подкладывая в расширяющийся провал камни, приятели постепенно сумели поставить порог вертикально.

— Ну, — заметил Иржи, глотая после каждого слова воздух и кашляя, — про порог, который увидела княгиня Либуше, я слышал. Но с чего ты взял, что под вот этим вот порогом что-то должно быть?

— Коршун.

— Птица есть птица. Не убедил.

— Где сейчас хранятся королевские регалии?

— В соборе Святого Вита, конечно. В Коронной коморе.

— Значит, если бы лапти Пржемысла Пахаря были найдены после гуситских войн — хранились бы там же. И по-прежнему оставались частью коронационной процессии.

— Ну, на коронации Рудольфа Второго их точно не было.

— Откуда ты знаешь?

— Так ведь чешской короной его короновали только шестого сентября. Месяца ещё не прошло.

— Вот! — кивнул Максим, будто это всё подтверждало.

— Слушай, он всё-таки не чех, а австриец. Может, ему это не важно.

— Не важно? Он же в Прагу переехал, потому что своим в Вене себя не чувствовал. А здесь его народ принял и полюбил.

— Пожалуй, — заколебался Иржи. — По крайней мере, многие тогда понадеялись, что у нас будет второй Карл Четвёртый. В каком-то смысле даже получилось.

— Он бы наверняка использовал такую реликвию на коронации, если бы она у него была, — убеждённо заявил Макс. — Ищем.

— Чего искать? Я вижу только землю.

— Роем.

Ларец оказался на глубине метра. Шустал уже собирался бросить рытьё и отговорить приятеля от бесплодных поисков, когда под лопатой звякнул металл. Толстый, покрытый ржавчиной, но всё ещё целый, ларчик был не очень большим. Максим, стоя на коленях, бережно стирал с него грязь.

— Жаль, коршун нам ключа к нему не принёс, — заметил Иржи.

— Ну, как-нибудь, осторожненько…

— Дай сюда, — капрал принялся просовывать под крышку лезвие своего кацбальгера.

— Аккуратней! Не дай Бог ты повредишь содержимое!

— Не бойся. Но если сломаю клинок — кузнецу работу оплачиваешь ты.

Проржавевший замок хрустнул. Капрал убрал кацбальгер и подтолкнул ларчик к Максу:

— Открывай.

Максим поднял крышку. Внутри, завёрнутые в когда-то белоснежную, а теперь тоже покрывшуюся пятнами ржавчины холстинку, лежали простые крестьянские лапти из лыка, древние и ветхие на вид.

— Вот оно. Величие и смирение разом, — сказал парень.

— Быстро забираем и уходим. По-моему, я слышал голоса где-то ниже на склоне.

— И что дальше делать? — поинтересовался Шустал, когда они уже миновали Эммаусский монастырь.

— Как и сказал рабби Лёв. Идём на Карлов мост.

— А там? Наденешь лапти и начнёшь ходить туда-сюда? Пока или солнце не встанет, или лапти не развалятся?

Максим чуть замедлил шаг, сунул руку под кирасу и неуверенно ощупал спрятанную между сталью и рубахой реликвию.

— Не знаю, — признался он.

— Вот и я о том же. Как вообще нам это должно помочь? Почему лапти Пржемысла? Почему не корона Святого Вацлава? Или скипетр с державой? Или коронационный крест?

— Потому что все они появились гораздо позднее, а эти лапти были первыми. Не знаю, что там натворили господа из Клементинума, но с такой реликвией им точно не тягаться.

Иржи скривился:

— Вот чуть что — сразу католики.

— Это не я придумал.

— Да понятное дело. Господин Майер с паном Будовцем.

— Но они же тоже это всё не с потолка взяли. Человек в тирольской шапочке, которого я застрелил — агент иезуитов.

— Это они так сказали. Мне, к слову, не понятно, кто был тот, другой, в такой же шапочке.

— Наверняка не скажу, но… А вообще, знаешь — без всяких «но». Даже думать про это не хочу.

Шустал помолчал и кивнул, соглашаясь. Потом мельком посмотрел на нагрудник приятеля:

— Ну так что делать-то будем? На Карловом мосту?

— У нас на этом мосту стоят статуи разных святых, — начал рассказывать Максим. — Со многими из них связаны истории об исполнении желаний. Есть целые ритуалы: как стать, какую часть потереть, куда смотреть, чтобы желание сбылось.

— Суеверия, — фыркнул Иржи. И наставительно добавил:

— Доброму христианину не пристало верить в суеверия! Это тебе кто угодно скажет, хоть католик, хоть протестант.

— Между прочим, с нашим покровителем, святым Яном Непомуцким, связаны сразу три такие легенды. Желание можно загадать у его статуи, у решётки, где изображена сцена убийства, и на том месте, где его тело сбросили во Влтаву. Решётка, кстати, там же и стоит, просто есть изображение на ней, а есть ещё вмурованный под решёткой в перила моста крест, и два медных гвоздика, которые… — Макс осёкся, заметив, как недоверчиво глядит на него Шустал.

— Что?

— Есть там крест, в перилах. И гвозди есть. В мостовой.

— Наверное, нам туда и надо, — неуверенно предположил младший страж.

— Хорошо. Пусть так. Придём, встанем на эти самые гвоздики — а дальше что? Обуться в лапти и становиться в них? Или лапти на перила поставить?

— Может, всё-таки на месте разбираться будем? — раздражённо предложил Максим.

— Я не из праздного любопытства спрашиваю, — пояснил Иржи. — Сам знаешь, сколько народу по мосту туда-сюда постоянно проходит. Мы будем у всех на виду, в том числе и у обеих партий, которые рвут друг из друга клочья позади императорского трона. Как думаешь, много времени понадобится, чтобы весточка о наших персонах долетела в Град? И как быстро оттуда явятся королевские гвардейцы?

— По поводу чего им являться? Старых лаптей?

— Смешно. Я, конечно, от своих слов про суеверия не отказываюсь. Только это ничего не меняет. Если возникнет хоть малейшее подозрение, что ты затеваешь какую-нибудь пакость, даже будь ты командором ночной вахты — не поможет.

— Какие тут все, однако, добрые, — проворчал Макс.

— Не в доброте дело. Дело в том, что пять лет мы сидим без солнышка. Да, вроде как свыклись, вроде как живём, почти нормально. Но в душе-то это гнетёт, точит, поедом ест. Все на нервах, и нервы тоненькие-тоненькие, натянутые уже до последнего предела.

Максиму вспомнились слова Хеленки о грядущей тьме, и он невольно вздрогнул.

— Слушай, Иржи, а в других странах что?

— Что — что?

— Там тоже солнца нет?

— У других — свои проблемы.

— Это я понимаю. Но с солнышком там что?

— Солнышко там есть, — нехотя признался Шустал. — Я спрашивал. На Унгельте спрашивал. Да и у наших купцов, которые в чужих землях торг ведут. Есть там солнце. Только ведь дом — тут.

Пан Фишер, десятка которого несла первую дневную стражу у кордегардии, со страдальческим видом окинул приятелей взглядом:

— Шли бы вы в баню, судари, — посоветовал он. — Стыдно даже смотреть, ну ровно двое бродяг.

— Некогда, пан Фишер, некогда, — махнул рукой Шустал. — Чуть попозже обязательно приведём себя в порядок.

— Куда вы только так спешите? — поинтересовался капрал, но они уже быстро шагали по мосту в сторону Малой Страны. Фишер пожал плечами и вернулся к дверям кордегардии.

— А ты знаешь, что некоторые утраквисты считают, будто с помощью Яна Непомуцкого католическая церковь пытается убрать из памяти чехов Яна Гуса? — вполголоса поинтересовался Иржи, настороженно поглядывая по сторонам.

Максим вздохнул и демонстративно закатил глаза:

— Да мне какая разница? Если на то пошло, меня вообще крестили в православном храме. Только в церкви я лет двадцать уже не был.

Оставив приятеля удивлённо размышлять над услышанным, парень подошёл к каменному парапету. На Карловом мосту, как всегда, было многолюдно, но большинство прохожих торопились пересечь реку и не оглядывались ни на двух запылённых и перемазанных с ног до головы стражников, ни на мостовые башни, ни на знаки, вмурованные в камни древней переправы. Макс вспомнил снимки панорам и невольно усмехнулся: за исключением костюмов, да внешности некоторых здешних пражан, разницы не было, по сути, никакой. Разве что отсутствовали фотокамеры и торговцы сувенирами.

— Тогда тем более не понимаю, с чего вдруг у нас должно получиться. Был же и крестный ход, и молебны, и даже в синагогах, говорят, по-своему молились о возвращении солнца — и всё без толку.

— Иржи, тебе будет достаточно, если я скажу, что знаю причину, но назвать её не могу? И это не вопрос доверия, — быстро добавил Максим. — Это вопрос твоей собственной безопасности. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Нам вообще спать не положено, — скорчил гримасу Шустал. Потом посмотрел по сторонам и сказал:

— Давай. Я-то верю и сделаю, что скажешь, только не затягивай. Если придётся драться — одного моего клинка может не хватить.

— Надеюсь, это вообще не понадобится, — отозвался Максим, доставая спрятанные под кирасой лапти и аккуратно ставя их на вмурованную в парапет медную пластину. На пластине был изображён крест в окружении пяти звёздочек. На секунду рука парня замерла: ему казалось, что едва ветхое от старости лыко коснётся креста, произойдёт что-то важное, значительное.

Но ничего не произошло. Лапти стояли на парапете, младший страж придерживал их руками, чтобы порыв ветра не сбросил реликвию во Влтаву — а по Карлову мосту всё так же спешили сосредоточенные, погружённые в свои заботы пражане. Младший страж огляделся, заметил два больших медных гвоздя, напоминающих железнодорожные костыли; гвозди были вбиты между булыжниками мостовой, чуть в стороне от парапета, и пришлось пошире расставить ноги, чтобы встать на оба гвоздя разом.

Однако и это ничего не изменило. Иржи, стоя спиной к спине приятеля, с ладонью на рукояти кацбальгера, бормотал себе под нос какую-то молитву. Максим тоскливо посмотрел влево, вправо, заглянул за парапет, где внизу быстрый поток разделялся у мостовых опор на отдельные струи.

— Что же вы выбрали, пан? — послышался тихий женский голос.

Белая Пани появилась откуда-то слева, с малостранской стороны, медленно прошла сквозь парапет и остановилась по другую его сторону, внимательно глядя на Максима. Тот, насколько позволяли занятые руки, вежливо поклонился.

— Моё почтение, пани Рожмберк, — он помедлил, подбирая слова. — Я выбрал солнце.

— А как же пани Эва? — поинтересовалась призрачная дама.

— Может быть, возвращение солнца снимет проклятие. Но если нет… Жизнь одного человека или жизнь многих? Разве тут можно выбирать?

— Выбор есть всегда, — улыбнулась Белая Пани.

Максим прикрыл глаза, и как прежде в кабинете господина Майера, попытался представить себе солнце. Как оно поднимается над восточным краем небосвода, как первые лучи касаются черепичных крыш, прогоняют с улиц последние ночные мороки. Отступает тьма, тени забиваются по углам и подворотням, в оконных стёклах начинают играть преломляющиеся лучи, заставляя танцевать над подоконником невесомые пылинки.

Тяжесть навалилась на плечи, скрутила шею, отдалась хрустом в пояснице. Ощущение было таким, словно он разом попытался взвалить на себя несколько мешков с картошкой. Резко заныли опирающиеся на парапет руки, не в состоянии удерживать многократно выросший груз тела. Ноги предательски задрожали, норовя подкоситься. Кровь застучала в висках, перед глазами поплыли пёстрые искорки — но Макс упрямо продолжал рисовать в мыслях картинку за картинкой.

Вот вечернее солнце. Закат медленно догорает над Петршином, последние лучи, прощаясь, касаются Града, а у подножия холма Малу Страну уже начинают укрывать вечерние сумерки. Но, словно напоминание о скрывшемся на ночь светиле, на улицах зажигаются жаровни, в окнах домов одна за другой затепливаются свечи. Жёлтый мягкий свет, маленький, и всё-таки бросающий вызов тьме.

Мышцы онемели. Шею будто сковал стальной ошейник, и парень при всём желании сейчас не смог бы повернуть голову ни влево, ни вправо. Наверное, он покачнулся, потому что ощутил, как собственная кираса звякнула о кирасу Шустала — а потом в спину упёрлись руки друга, поддерживая и не давая завалиться навзничь. Иржи, кажется, что-то говорил, но слов разобрать не получалось.

— Никто и никогда не сражается в одиночку, — послышался справа мягкий бархатистый голос, и Максим, усилием воли отгоняя застилавшую взгляд пелену, увидел — а, может, ему лишь показалось, что увидел, — как где-то над Йозефовом на мгновение мелькнул, поднимаясь к небу, крохотный светящийся шар.

— Если жив останешься — я тебя сама придушу, — пообещал чей-то голос слева. — Может, так научишься не пропускать мои объяснения мимо ушей.

Ещё один светящийся шарик устремился к небу, поднявшись со стороны Оленьего рва, из тупичка Златой улочки.

Максиму теперь казалось, что он тонет. Погружается в быструю тёмную воду Чертовки под перестук мельничных колес. Поднырнув под огромное, почти ушедшее в ил солнце, силится — и всё не может вытолкнуть его на поверхность. Напитавшееся водой Влтавы, растерявшее часть своего жара, солнце лениво перекатывалось на плечах подталкивавшего его вверх человека, но не двигалось с места.

— Если уж кому нырнуть и не вынырнуть, то пусть лучше я, — и Макс, с усилием запрокинув голову вверх, увидел, как небо прочертил третий шар, взлетевший откуда-то сзади и слева, с Кампы.

— Всё равно потом скажут, что снова я виноват! — вмешался высокий тенор, и четвёртый шар крохотной сияющей кометой прочертил небо, взвившись со Скотного рынка в Новом месте.

Глаза снова закрыло серой пеленой, сознание почти погасло. Своего тела младший страж уже не чувствовал. В наплывающем тумане он смутно видел перед собой Белую Пани, молчаливую и сосредоточенную, а за ней, ещё более смутные, семь человеческих силуэтов, стоящих полукругом — и совсем уже далеко, едва угадываемые, ещё два.

— Неплохо, неплохо, — добавился к общему хору зычный глубокий голос. — Вот на подобный результат мы, признаться, даже не рассчитывали.

Максим с трудом разглядел, как взмывает над Староместской площадью и Орлоем пятый шарик-светлячок. Солнце нехотя заворочалось где-то в глубинах Чертовки, подалось, и медленно, слишком медленно для усталых плеч, стало подниматься к поверхности. Казалось, не только само светило давит на крохотного, дерзнувшего коснуться его человечка, но и что-то ещё. Какая-то тяжесть прижимала солнце; невидимая сеть, не пускавшая его на небосклон. Сеть сопротивлялась, переплетения её нитей лопались одно за другим, но кто-то тут же стягивал их заново, не давая порваться окончательно.

«Пять, да я — шесть», — мелькнула в полупарализованном мозгу мысль. «Не хватит».

— Макс! — звонкий девичий голос разлетелся по Карлову мосту от Старого Места до Малой Страны, заставив замереть изумлённых пешеходов. Младший страж почувствовал, как руки Иржи, поддерживавшие его, задрожали и ослабли. Почувствовал, что сам стоит из последних сил — и, с трудом повернув голову влево, увидел бегущую по мосту девушку.

— Макс! — ещё раз крикнула она, и крик этот, так не похожий на тихое, застенчивое бормотание Эвки, резко ударил по ушам, заставив пошатнуться. Босые ноги девушки были сбиты о камни, но она будто не чувствовала боли и бежала, задыхаясь, торопясь из последних сил.

«Она ведь меня не удержит, слишком тяжёлый», — растерянно подумал парень, всматриваясь в хрупкую фигурку с развевающимися волосами.

— Макс! — в третий раз отчаянно закричала Эвка, и теперь он разглядел её глаза. Не было прежней прозрачной зелени, не было перетекающих речных волн, в которых играют солнечные искорки. Был лишь сияющий свет — такой же, как у поднимавшихся в небо над Прагой шариков. И прежде, чем парень успел что-либо сказать или сделать, свет этот полыхнул, заливая всё вокруг, разрывая последние нити невидимой сети, приковавшей солнце к речному дну.

И наступила темнота.

Открывать глаза не хотелось. Сон был таким интересным — и, как всегда, оборвался на самом захватывающем эпизоде. Максим пошарил рукой у кровати, пытаясь отыскать на тумбочке смартфон. Это ведь его будильник тихонько напевал сейчас, напоминая хозяину, что пора вставать. Рука провалилась куда-то вниз и повисла, не достав до пола. Макс приоткрыл один глаз: тумбочки не было.

Зато были белёные стены и потолок, а у кровати на стуле сидела Эвка с вязанием в руках, удивлённо глядя на вытянутую руку мужа. Отзвуки песенки, которую девушка тихонько мурлыкала себе под нос, ещё витали в комнате.

— Разбудила? — спросила она без прежнего своего смущения, и тут же засуетилась:

— Сейчас покушать принесу!

— Пани… Постой! Эвка, погоди!

Стоя уже у двери, она замерла, услышав своё имя. Медленно обернулась.

— Я… живой? — неуверенно спросил Максим.

— Живой, — по губам девушки скользнула улыбка.

— А… солнце? — он тревожно посмотрел на двойное окно, но за ним разливался лишь знакомый неопределённый то ли рассвет, то ли закат.

— Солнце уже садится, — и Эвка выпорхнула за дверь.

Макс заворочался, выбираясь из мягкой перины и стёганого одеяла. Доски пола приятно холодили ноги, и он поначалу неловко, но постепенно всё увереннее, заковылял к выходу. Открыл дверь, прошёл по коридору и спустился на первый этаж. В кухне позвякивала посуда; в гостиной, куда парень осторожно заглянул, никого не было. Стараясь не шуметь, Максим добрался до двери в сад, открыл её и вышел.

Ноги тут же по щиколотку утонули в сырой после прошедшего дождя земле. Парень вдохнул полной грудью, наслаждаясь запахами спелых яблок, прелой листвы, мокрого дерева. Потом повертел головой: на западе, за Малой Страной и Градчанами, небо прочерчивали алые всполохи великолепного заката.

Максим прошлёпал к бочке с водой, зачерпнул ладонями, плеснул в лицо — и вдруг замер, вглядываясь в разбегавшуюся рябь. Потревоженная водная поверхность постепенно успокоилась, и на чёрной ее глади, как в зеркале, стало видно лицо. В общем-то, лицо осталось прежним, разве что резче обозначились скулы и строгая линия губ, да в уголках глаз залегли несколько морщинок, которых прежде там не имелось.

Зато волосы были белыми, словно свежевыпавший снег.