Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 6 Ночь в тоскливом сентябре

Нападение произошло в «ведьмин час», вскоре после трёх пополуночи. Колокольни староместских храмов только недавно откликнулись на звон Орлоя, убаюкивая Прагу: «Всё спокойно, всё спокойно, всё спокойно». Максим, оперев древко пики на плечо, грел руки над первой от ворот жаровней, попутно радуясь теплу и добротности серого сукна, из которого был пошит его костюм.

«Надо будет перчатки купить, — подумал парень, поворачивая озябшие кисти то ладонью, то тыльной стороной к огню. — Какой-то ледник прямо!»

— Пан капрал, — позвал он Иржи, прохаживавшегося чуть в стороне и погружённого в свои мысли. — А какое сейчас время года?

— Осень. Двадцать третье сентября по новому календарю папы Григория Тринадцатого.

— Не думал, что в Праге осенью так холодно.

— Да вроде не слишком и холодно, — приблизился к жаровне Шустал. Взглянул на ноги Максима — и отскочил, выхватывая из ножен клинок.

— Ты спятил⁈ — завопил парень, машинально перехватывая пику и готовясь защищаться.

— На ноги посмотри! — воскликнул Иржи, замахиваясь своим кацбальгером.

Макс посмотрел — и не увидел туфли. Ступни были будто подёрнуты дымкой, расплывались, словно он смотрел на них сквозь бинокль и никак не мог навести резкость. Но даже без резкости можно было смутно уловить очертания того, что было бесконечно далеко от нормальной обуви, да и от нормальных человеческих ног тоже: два массивных и тяжёлых конских копыта.

Клинок Шустала рассёк текучую дымку, которая уже начала подниматься вверх по телу ничего не подозревающего младшего стража. Максим принялся ожесточённо тыкать вокруг себя пикой, и с удивлением почувствовал, что удары приходятся будто бы во что-то куда более плотное и упругое, чем простой туман.

— Тревога! — крикнул с верхней площадки башни один из солдат. И тут же в воротах громыхнул мушкетный выстрел, разорвав вспышкой ночную тьму.

А тьма наступала. То ли дым, то ли мгла, катились валом со стороны Нового Места, через поросший травой и частично осыпавшийся старый ров, через каменный мост над ним. Сгущаясь, уплотняясь, тьма втискивалась в воротную арку. Макс и Иржи, повернувшиеся на выстрел, увидели, как два мушкетёра, стоявшие в воротах, отступают под натиском мглы. Второй мушкет выстрелил, но светящийся шарик пули канул в клубящееся нечто без видимых последствий.

Пикинёры уже спешили на помощь, и Максим, перехватив древко своего оружия, присоединился к товарищам. Он мельком взглянул на ноги — те снова были чётко видны и по-прежнему обуты в те же самые туфли, что и в кабинете господина Майера. Перевёл взгляд на клинок — запятнанное ржавчиной остриё на глазах наливалось лунным светом.

Пики пошли в дело, к ним присоединился кацбальгер капрала. Мушкетёры, отступив назад, торопливо перезаряжали оружие. Не дожидаясь приказа, они одновременно нацелились в клубящееся облако, уже заполнившее собой всю воротную арку от земли до замкового камня.

Треск залпа разорвал ночную темноту. Мгла заколыхалась сильнее, как-то неуверенно замерла, даже чуть подалась назад — а затем навалилась снова. Макс тыкал и тыкал пикой, чувствуя нарастающее где-то в глубине сознания яростное остервенение. В дымчатой черноте стали появляться уплотнения — там формировалось что-то новое, словно мгла пыталась вспомнить, каково это: иметь тело.

— Резанов! — заорал Иржи.

— Здесь, пан капрал! — пропыхтел Максим, не прекращая колоть пикой.

— Бросай пику и бегом в кордегардию. Пана Дворского с его десяткой сюда, и пусть летят, как ошпаренные! — капрал рубанул потянувшийся к нему дымчатый завиток и добавил:

— И всех, кто в казармах — тоже сюда! Мать моя женщина… Я такой дряни ещё не видел.

Из воротной арки, наконец оформившись в конкретный образ, выпрыгнуло нечто вроде поджарой гиены ростом с хорошего быка. Существо оскалило клыкастую пасть, принюхалось и повело головой влево-вправо, словно выбирая, на кого броситься. Максим почему-то не удивился, когда чёрные, как беззвёздное небо, глаза остановились на нем.

Не дожидаясь прыжка твари, младший страж, вопя, кинулся в атаку, пытаясь поддеть существо на пику. Выпад почти получился — гиена отскочила в сторону лишь в самый последний момент, остриё прошло в каких-то сантиметрах от косматого бока. Продолжая орать, Макс ещё раз ткнул пикой, но теперь тварь, увернувшись, перехватила древко зубами. Послышался хруст ломающегося дерева.

— Я сказал — в кордегардию! — сбоку появился Шустал, всаживая кацбальгер прямо в глаз гиены. Клинок полыхал так ярко, что вполне мог бы сейчас послужить вместо фонаря или факела.

Макс, бросив почти перегрызенную пику, вытащил палаш и, с испугавшим даже его самого удовольствием, рубанул по оскаленной морде. Тварь, не издав ни звука, повалилась на булыжник мостовой и тут же, прямо на глазах, начала расплываться, терять чёткие очертания, испаряться.

— Резанов! Бегом!

И он побежал. Дома спортивные интересы Максима ограничивались редкими вылазками в центральный парк, где в пункте проката можно было взять добротный, но жутко неудобный велосипед — но зато парня выручила профессия. Три летних месяца пикового сезона, в которые они с бригадой кочевали с одной строительной площадки на другую, не прошли даром: Макс растерял набранный за зиму вес, зато имел в достатке выносливости, которое к тому же подкреплялось природным упрямством.

Теперь он нёсся по ночной Целетной, мимо спящих домов с запертыми ставнями, ориентируясь лишь по крохотным огонькам сальных свечей да мерцающим вдали жаровням на перекрёстках. Парень мельком успел подумать о том, что вообще-то должен был обзавестись ещё и доспехом, и даже порадовался, что не успел — бежать в кирасе и шлеме было бы куда тяжелее.

Внезапно один из этих маяков, показывавших ему дорогу, погас, словно на жаровню кто-то надел невидимый колпачок темноты. Макс продолжал бежать, хотя смутно понимал, что просто так, само по себе, пламя моментально не гаснет. Он на ходу взглянул на ближайший фонарь: свечной огонёк поколебался — и исчез, будто его задули.

— Твою ж за ногу, — пробормотал сквозь стиснутые зубы парень, чувствуя, как от бега понемногу начинает колоть в боку.

Его перехватили у перекрёстка рядом с Тынским храмом. Из какого-то переулочка слева метнулось несколько тёмных силуэтов, двуногих и двуруких, но приземистых и каких-то странно перекошенных. Максим замахал палашом, а вокруг завертелась безмолвная мгла, завораживавшая непонятной, и от того ещё более пугающей, опасностью.

Парень отскочил назад и влево, больно ударился спиной обо что-то твёрдое — и, сообразив, что это стена одного из домов, радостно прижался к ней. Теперь хотя бы не нужно было следить за тем, чтобы никто не подкрался с тыла. Силуэты мельтешили перед ним в слабеньком свете звёзд, а Макс продолжал крест-накрест рубить палашом ночную тьму, не зная толком, попадает ли вообще в кого-нибудь.

«Чего клинок-то не светится? — в отчаянии подумал он. — Вот тебе и Прага грёз! Да светани ж ты им, железяка! Всё равно помирать!»

Палаш, будто только и ждавший приказа хозяина, полыхнул с интенсивностью хорошего прожектора. Тёмные фигуры, окружавшие младшего стража, отшатнулись, а несколько из них даже кинулись прочь по тому самому переулочку, из которого выскочили. Максим, теперь уже видя перед собой противников, сам перешёл в наступление.

Существа больше всего напоминали тощих и уродливых обезьян, но единственный глаз их посреди лба был белёсым, будто с бельмом, так что оставалось только удивляться, как они вообще могут видеть движения своей жертвы. Пальцы тварей заканчивались длинными загнутыми когтями с неровно обломанными концами («От столбняка прививку тут точно никто не сделает», — подумалось Максу). Вместо шерсти тело «обезьян» покрывали клочки всё той же вездесущей мглы, напоминая вконец изодранные и изношенные лохмотья нищих.

— А ну! Прочь отсюда, сволота! — рявкнул он, всё решительнее наступая на тварей. Одна-две из них, приняв удар палаша, уже корчились на камнях улицы; ещё несколько получили порезы — Макс хорошо видел, что клинок достал их — но отступать не собирались. При этом и раненые, и умирающие существа сохраняли безмолвие.

Парень прикинул, не получится ли продолжить забег до кордегардии, но едва он попытался отвернуться, как несколько существ тут же кинулись вперёд. Снова отступив к стене и отмахиваясь палашом, Максим лихорадочно пытался придумать выход из сложившейся ситуации. Несмотря на когти и численное превосходство, было ясно, что лицом к лицу он рано или поздно одолеет всех нападавших — но к тому времени кто знает, чем кончится дело у Пороховых ворот. Вряд ли Шустал послал бы его за помощью, если бы был уверен, что справится собственными силами.

Макс так и не отыскал решения, когда со стороны Староместской площади надвинулась новая угроза: бесформенная тварь с множеством разбросанных по всему телу глазок и несколькими раскрытыми среди них клыкастыми ртами, похожая на комок слизи, ползла к нему по Целетной. Младший страж судорожно сглотнул: новый противник мог спокойно заглянуть верхними из своих глазок в окна вторых этажей. Парню вспомнились фантастические иллюстрации, на которых крохотные рыцари лихо рубились с гигантскими драконами размером с хорошую гору. Максиму такие картинки никогда не нравились, а теперь приходилось самому стать их персонажем.

«Стоп, — мелькнула шальная мысль. — Самому?»

Где-то на заднем фоне возник образ господина Майера, предупреждавшего насчёт долголетия, здоровья и глаза, но Максу было ужё всё равно. Продолжая рубить палашом налево и направо, он поверх голов «обезьян» пристально всматривался в надвигающуюся «слизь». Та никак не реагировала и изменяться вроде бы не собиралась.

Всплыло и тут же пропало воспоминание о том, как гремлин, а потом ротмистр, почему-то с интересом рассматривали его левое ухо. «Но у неё-то ушей нет!» — в отчаянии подумалось Максу. Он ещё раз крест-накрест взмахнул палашом, и чисто машинально, стараясь не задумываться, как это глупо должно выглядеть со стороны, с силой сжал ногтями мочку левого ухо.

Ухо пронзила дикая боль — такая, при которой не стыдно даже вскрикнуть. Но статус младшего стража ночной вахты, к которому парень уже начал привыкать, не соотносился с подобными слабостями. Поэтому вместо крика Максим зашипел не хуже рассерженного кота, и с удивлением увидел, как слизистая тварь, уже приблизившаяся на расстояние метров пяти, начинает съёживаться и уменьшаться.

Прямо на глазах новый противник ужался от прежних внушительных размеров сначала до двух, а потом и до полутора метров в высоту, хотя и не остановил своего движения. «Обезьяны» прянули в стороны, расчищая ему дорогу — и «слизь» метнулась к человеку, пытаясь укусить его всеми имеющимися ртами разом. Макс рубанул раз, второй, третий, и тут почувствовал, как в левую ногу под коленом впиваются острые зубы. Выругавшись, парень по рукоятку всадил клинок в «слизь», и сразу вслед за этим на них обоих толпой навалились «обезьяны».

«Закончилась сказка», — подумалось Максиму, уже не различающему, где мгла кошмаров, а где темнота осенней ночи. Далеко-далеко, на самом краешке сознания, загудел охотничий рожок.

Потолок и верхняя часть стен, которые попадали в поле зрения, были аккуратно побелены. Сначала Максим пытался понять, почему вместо натяжного полотна у него на потолке побелка, а потом — куда делась его люстра. Прошло ещё несколько секунд, и парень сообразил, что лежит вовсе не в своей квартире: его матрас совершенно не походил на эту пуховую перину.

Младший страж попытался сесть, но всё тело ныло, и резкое движение отозвалось стрельнувшей в каждой мышце и косточке болью. Яростно засопев в попытке сдержать вскрик, он повторил попытку, но уже медленнее и осторожнее. Огляделся — и узнал свою спальню в доме тестя.

Что-то упало ему на глаза и Макс, машинально подняв руку, нащупал кисточку ночного колпака. Посмотрел на тело: вместо привычного уже костюма он оказался облачён в длинную сорочку из белёного льна, доходящую до самых пяток. Белья под сорочкой не имелось, и этот факт несколько смутил парня, поскольку он подозревал, что переодеть его в нынешний наряд должен был либо сам Кабурек, либо его дочь.

Дверь открылась и вошла старуха с подносом в руках. По комнате тут же поплыл ароматный запах крепкого мясного бульона и свежевыпеченного хлеба.

— Ох, не стоило так беспокоиться! — забормотал парень, свешивая ноги на пол — постель оказалась даже выше, чем он помнил по прошлому своему визиту в эту комнату. — Я бы и к столу спустился, что же вы…

Женщина, потупившись, что-то тихо пробормотала. Макс, принявший из её рук поднос, внимательно прислушивался, потом на мгновение замер, пытаясь сообразить, что именно услышал, и понял: «Мужу с женой можно говорить друг другу 'ты».

— Эм… Хорошо. Спасибо… тебе. Я правда очень благодарен, мне просто жаль, что доставил столько хлопот… тебе.

По губам старухи скользнула тень улыбки. Она на секунду всё-таки подняла глаза на мужа, ещё раз легонько улыбнулась — и вышла из комнаты. Максим в задумчивости поставил поднос на столик, присел на табурет и принялся есть.

Бульон был щедро приправлен перцем и какими-то сушёными травами, запах был умопомрачительный, вкус — ещё лучше, особенно если учесть, что мужчина со здоровым аппетитом сначала побывал в переделке, а потом проспал несколько часов кряду. За окном комнаты садик заполняло знакомое рассветно-закатное свечение, и по всему было ясно, что ночь уже кончилась. Ну а поскольку он жив и у Кабурека — ночь явно кончилась в пользу ночных стражников.

Макс ещё не успел прикончить миску с бульоном и доесть последнюю крошку хлеба, как в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли. На пороге стоял улыбающийся Шустал:

— Как самочувствие?

— Как будто меня пинками катали по Староместской ночь напролёт.

— Ну, в общем-то, почти так и было.

— Как я сюда-то попал?

— Мы тебя принесли. Я подумал, у Кабурека тебе будет лучше, чем в лазарете. И повеселее, и жена присмотрит.

— Спасибо. В самом деле, хлопочут надо мной как над королём, даже неловко, — Макс показал на поднос и посуду. — Завтрак в постель.

— Скорее обед. Дело к полудню уже.

— Сколько же я проспал?

— Прилично. Но оно и к лучшему — в таком деле сон лечит вернее, чем все мази и припарки.

— А наши все целы? — вдруг заволновался Максим. Собственно, он ещё даже не успел узнать и имён стражников из десятки Шустала, но проскочившая молнией мысль о том, что кого-то из них могли ранить, покалечить, а то и убить минувшей ночью, заставила сердце на мгновение уйти в пятки.

— Все, — улыбка пропала с лица Иржи. — Как только ты убежал, натиск сразу ослаб. Я так и подумал, что неспроста, оставил четверых парней держать ворота — за глаза хватило. А с остальными помчался следом.

— Так это ваш рожок я слышал?

— Наш.

— А я думал — показалось.

— Не показалось. Мы подоспели как раз вовремя.

Вспомнив минувшую ночь, Максим задрал подол рубахи и осмотрел левую ногу. На коже не было ни следа укуса.

— Меня же вроде бы зацепили, — растерянно пробормотал он.

— Обманка, — пояснил капрал. — Тебя только убедили, что зацепили.

— Но я же почувствовал укус.

— Верю. Можно почувствовать что угодно — укус, пулю, даже поцелуй. Всё это реально настолько, насколько ты сам считаешь происходящее реальным.

Макс задумался. Потом недоверчиво посмотрел на приятеля:

— У ротмистра Калиты вполне реальные шрамы. И у этого, второго стражника, что стоял со мной вчера — тоже реально нет глаза.

— Разумеется. Не все кошмары действуют обманками. Это просто один из способов запутать, заставить тебя перестать видеть разницу между сном и явью.

— Это же сны другого мира. Моего мира.

— И что? От того они только опаснее. Представь, что будет, если ты вдруг начнёшь грезить наяву прямо здесь? У тебя же наверняка есть собственные кошмары?

— Ага. Про школу.

Иржи с изумлением посмотрел на парня.

— Будто я в выпускном классе и должен сдавать экзамен. Причём математику я почему-то должен сдавать учителю русского языка.

Шустал расхохотался:

— Серьёзно?

— Вот ни разу не смешно! Мерзость муторная.

— Что мерзость — вполне допускаю. Но школа? Удивил. Ну, стало быть, хотя бы с этой стороны тебе ничего не грозит. И то хорошо.

— Погоди-погоди. То есть, помимо обманок, можно вполне реально схлопотать?

— Можно. И с жизнью расстаться — как нечего делать, — помрачнел Иржи. — Прошлой ночью на кладбище у ротонды Святого Креста погибли двое из десятки Фишера. А что именно их убило — неизвестно.