Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 12 «Одна кума одной куме нашептала…»

— Пан Резанов, вы каждую ночь будете возвращаться в подобном виде? — спокойно поинтересовался водяной, сидя утром за завтраком.

На столе исходил паром горшок сваренной на молоке пшеничной каши, щедро приправленной маслом и мёдом. Неизменный кувшин холодного пива был тут же, как и хлеб, и сыр, а ещё деревянная миска с мочёными яблоками, небольшой горшочек с простоквашей и широкая тарелка, на которой были выложены ломтики запечённой тыквы — первой тыквы из урожая этого года, как заметил хозяин дома.

— Простите, пан Кабурек. Я вовсе не хотел доставлять беспокойства, а тем более пугать пани Эвку… — Макс посмотрел на свою руку. Кисть была теперь аккуратно перебинтована чистой холстинкой, под которой дочь водяного приложила на раны какие-то травки. Боли уже не было и в помине, а когда парень попытался, проснувшись, осторожно пошевелить пальцами, к его радости оказалось, что все они прекрасно слушаются.

— Да я не про беспокойство, — отмахнулся водяной. — Я про то, что вы как будто нарочно лезете на рожон и в самое пекло.

— Работа такая, — пожал плечами Максим, вспомнив слова Брунцвика. — Пан командор учил, что жизнь стража не ценнее жизни тех, кого нужно защищать ночью.

— Много он понимает, ваш пан командор, — проворчал Кабурек, но было понятно, что ворчит он скорее для виду. — Ну, рассказывайте теперь, как вы укрощали ламию на кладбище.

Макс удивлённо поднял брови.

— Вы, пан, вроде и без меня всё знаете?

— Вовсе не всё. Знаю, что удалось, и что вы были непосредственным участником событий. Вижу, что не врут, — водяной выразительно посмотрел на забинтованную руку.

— Откуда только вы первым новости узнаете?

— От хохликов, конечно, — хмыкнул Кабурек.

Максим начал рассказывать, и на этот раз даже отчасти порадовался, что Эвка снова не сидит с ними за одним столом. С одной стороны, ему вовсе не хотелось, чтобы она решила, будто он нарочно хвастается. Собственно, даже тестю парень пересказывал всё произошедшее как бы отстранённо, словно посторонний наблюдатель, не вдаваясь в подробные описания. С другой стороны, такой рассказ в самом деле мог бы напугать дочь водяного.

Ну а с третьей — несмотря на то, что обернувшаяся обратно в старуху Эвка, увидев пропитавшуюся кровью повязку, ахнула и разом забыла о своём горе; несмотря на её хлопоты с перевязкой, желание немедленно растопить печь и накормить раненого мужа лечебным бульоном; несмотря на то, что она ни в какую не соглашалась идти спать, пока Макс — коря себя, но не видя другого выхода — не прикинулся уснувшим. Несмотря на всё это, он до сих пор не понимал, как же ему следует себя вести, и как быть с тем перевоплощением, свидетелем которого он ненароком стал ночью.

Парень хотел было заговорить на эту тему с водяным, но не знал, как подступиться к деликатному вопросу. К тому же у него были подозрения, что Кабуреку совсем не понравится и сама тема, и поведение зятя. Вариант спросить совета у Иржи отпадал сразу, как и вариант побеседовать с командором, или попытаться попасть на приём к господину Майеру. Максим подумал было о каком-нибудь священнике, но тут же засомневался, не навредит ли он тем самым водяному и его дочери.

«Попрошусь в пятницу в Йозефов и поговорю с рабби Лёвом», — решил Максим. Своё повествование об охоте за ламией он уже закончил, и теперь, вслед за Кабуреком, активно орудовал ложкой, подчищая из горшка остатки каши. Оба молчали и только торопливо жевали: водяной спешил на мельницу, а Макс хотел поскорее вернуться в кордегардию. Перед тем, как уйти, парень заглянул на кухню: Эвка сидела у очага и что-то вязала.

— Пани, — смущённо позвал он её. — Вот, возьмите, пожалуйста.

Максим выложил на ладонь женщины золотую монету, полученную от командора. Эвка недоумённо посмотрела на мужа.

— Это мне выдали в награду за минувшую ночь. Пожалуйста, купите что-нибудь для себя. Или для дома, если нужно. Может, продукты там, или ещё что. Не хочу быть нахлебником, — вдруг решительно добавил он. Старуха едва заметно кивнула и положила монету в кармашек своего передника.

У Малостранских башен младшего стража встретил уже знакомый капрал Цвак, похоронным тоном поздравивший его с успехами прошлой ночи и просивший также поздравить Иржи и Ульриха. При этом вид у капрала был таким, словно Цвак уже сидел у их смертного одра.

— Так он же болотец! — расхохотался Шустал, когда Макс передал ему поздравления и поинтересовался, почему у Марека вечно такой печальный вид. — Они все поголовно меланхолики и неизменно уверены, что, даже если сейчас всё прекрасно, через минуту всё может быть хуже некуда. Но зато храбрый и верный. На Цвака, как и прочих болотцев, всегда можно положиться. Если они приняли чью-то сторону, то уже не отступятся от своего решения. Правда, я не уверен, это принцип их морали, или просто проявление врождённого фатализма.

— Что слышно нового? — поинтересовался Максим. Приятели сидели на излюбленном месте — на тюках сена у конюшни. Шусталу по рангу не полагалось сидеть в солдатском зале, это, даже при всех попустительствах в дисциплине, сочли бы за панибратство — ну а младший страж не мог позволить себе отдыхать в офицерском зале.

— К счастью, ничего.

— Разве не будут искать того, кто подбросил гроб ламии? — удивился Макс.

— Будут. Но вряд ли найдут. Хотя с самого утра пан командор отправил Чеха к рабби Лёву, с просьбой помочь в розысках.

— Интересно, что он ответил.

— Отказался.

— Ты-то откуда знаешь?

— Оттуда, что когда Чех вернулся, пан командор вышел со своим мечом во двор, и в лапшу изрубил одно из фехтовальных чучел.

— А почему — не знаешь? Он же помог узнать, что это именно ламия.

Иржи нахмурился.

— Мне тоже непонятно. Думаю, тут всё дело в том, что рабби не хочет вступать в конфронтацию с тем, кто привёз ламию.

— Боится?

— Этого человека мало чем можно напугать. Но кладбище — дело рук кого-то достаточно могущественного, а такие персоны в городе все на виду. И в основном все они при дворе.

Максим поразмыслил и уточнил:

— Но ведь рабби Лёв вроде бы водил дружбу с императором Рудольфом Вторым?

— Это у вас? У нас они в лучшем случае могут считаться лично знакомыми. Император признаёт старика мудрецом, но бесится от того, что рабби всё делает по-своему и не желает посвящать никого в известные ему тайны мироздания. Рабби же рассматривает те уступки, на которые иногда идёт, как плату за спокойствие его народа. Ведь если бы император взялся за Йозефов всерьёз, не помог бы и голем.

— А мне казалось, что в славном чешском королевстве в вере никого не неволят? — хмыкнул Макс.

— Так ведь это вообще не вопрос веры. Это вопрос влияния и власти.

— По-моему, в нынешних условиях что совой об пень, что пнём по сове.

Шустал хихикнул. Потом снова стал серьёзным:

— Не ляпни чего-нибудь такого где не надо. Особенно при иезуитах.

— А что? За меня примется Святая Инквизиция?

— Ну, до Яна Гуса же добрались в своё время, — философски заметил Иржи. — И до многих прочих тоже.

Максим недоверчиво посмотрел на приятеля. Тот улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой.

— Иногда то, что я чех и католик, оказывается жутко неудобно, — пояснил Шустал. — Я не считаю, что нужно было поступать так, как поступили гуситы — моря крови и огня, око за око, и вот это вот всё. Вон, в итоге Ян Жижка вообще под конец жизни остался слепым. Насилие порождает только насилие, а фанатизм это уже не вера, а сильно искаженное её отражение в мутной воде под проливным дождём. Но я не могу сказать, что Гус в своих проповедях касательно священников, забывших истинное назначение церкви, был так уж неправ. С человеческой природой ничего не поделаешь. Да и с нечеловеческой тоже. Очень немногие способны быть праведниками и всегда поступать так, как должно, а не как удобнее и проще.

— Понимаю. А с Инквизицией что?

— С нею ничего. Официально её в Чехии сейчас нет и, может быть, уже никогда не будет. Но ты всё-таки не забывай, что наш император — австриец по рождению и испанец по воспитанию. Его тоже гложут противоречия: он тянется к знаниям, собирает вокруг себя лучшие умы Европы, и одновременно с опаской оглядывается на Индекс запрещённых книг, а когда наступает очередной приступ меланхолии, начинает вместо математических выкладок слушать теологические диспуты.

— Ты и про придворную жизнь хорошо знаешь, как я погляжу, — заметил Максим. Иржи коротко хохотнул.

— Да у нас тут все про неё знают. Поживёшь год-два в Праге, обрастёшь знакомствами — и будешь в курсе того, что император ел сегодня на завтрак. В Граде сотни слуг, такую тьму народа не заткнёшь ни угрозами, ни деньгами. Любые новости и слухи моментально разлетаются по городу.

— Введёшь меня в курс политических событий?

— Чего ради?

— Да хоть время скоротаем.

Шустал поразмыслил, пожёвывая выдернутую из тюка травинку.

— Ну, значит, так. Как говорится, одна кума одной куме нашептала, а я подслушал. За точность сведений не ручаюсь, но в целом дела у нас обстоят примерно следующим образом. Есть при дворе чешская партия, преимущественно протестанты. Со времён Гуситских войн они занимают по всему королевству многие важные посты — бургомистры, коменданты, наместники, чиновники городских канцелярий. Сейчас это преимущественно лютеране, потому что они постепенно объединили под своими знамёнами многих из тех, кто так или иначе придерживался идей Гуса и шёл за Жижкой, но временами грызся между собой — утраквистов, «сироток», таборитов, кое-кого из «чешских братьев». В общем, это те самые чешские сословия, которые когда-то, и не так уж давно, избрали нашим королём Фердинанда Первого. Дедушку, нынешнего императора. Того самого, через двадцать лет после коронации заварившего такую кашу, что дошло до восстания, в результате которого король лихо намылил шеи своим же избирателям.

Максим не удержался и фыркнул. Иржи усмехнулся и кивнул:

— Вот-вот. Хотели, как лучше — а получилось то, что получилось. Но, даже несмотря на восстание сорок седьмого года, несмотря на политику и Фердинанда, и Максимилиана Второго, протестантская партия оставалась сильной, и до сих пор она ещё имеет серьёзный вес в государственных делах. Однако теперь вместе с представителями чешских сословий у трона императора прохаживаются сторонники так называемой «испанской партии». Хотя испанцами там, в общем-то, близко не пахнет. Это истовые католики, большинство — выходцы из Австрии, Каринтии, Штирии, католических германских княжеств. Ну и, само собой, не обошлось без отцов-иезуитов, которые всего-то тридцать лет, как обосновались в Клементинуме, и вроде бы занимаются сугубо науками, да обучением семинаристов, но на самом деле их чёрные рясы постоянно мелькают на Градчанах.

— Для католика речи прямо-таки крамольные, — сказал Макс.

— Да уж, — ухмыльнулся Шустал. — Но в случае чего я буду всё отрицать. Ничего не говорил, ведать не ведаю, и ты всё выдумал. Так вот. Вообще-то Клементинум под их управлением действительно стал мировым научным центром. Не шучу, к нам едут со всей Европы, потому что иезуиты не скупятся на книги, приборы и жалованье тем учёным, которые соглашаются с ними работать, или берутся прочесть курс лекций. Пока на Златой улочке, так сказать, возятся с дедовскими методами — хоть и вполне себе эффективными — на Иезуитской уже наступает новый век. Да до него, в общем-то, не так уж долго осталось. Но при этом орден очень бережёт накопленную мудрость, и не намерен раздавать её всем подряд за здорово живёшь. Кстати, ты знаешь, почему их коллегия называется Клементинум?

— Потому что стоит на месте костёла Святого Климента. Когда я в свой первый день шёл в кордегардию, то видел, как рабочие разбирали руины под присмотром патера.

— Вот-вот. При этом костёле был доминиканский монастырь, который потом сожгли гуситы. Там-то и заседала пражская Святая Инквизиция.

— Но иезуиты же не доминиканцы?

— Ты думаешь, кого-нибудь из протестантов волнуют такие тонкости? — махнул рукой Шустал. — И потом, что с того, что они не доминиканцы? Ты вот можешь с уверенностью сказать, что в будущем Клементинум всё так же останется учёным центром, а не превратится в место судов и приговоров?

Максим подумал о том, что мог бы сказать о будущем Чехии вообще и Праги в частности — пусть даже той Чехии и той Праги, что существовали в его собственном мире, и не были, в общем-то, точной копией здешних. Но парень посмотрел по сторонам, на залитый мягким приглушённым светом двор и на безоблачное небо. Налетел ветерок, донёсший запахи прелой листвы, реки и какого-то варева, готовившегося на кухне. Кузнец Ян Груба яростно спорил о чём-то с квартирмейстером Лукашом Пытелом — скорее всего, старичок по своей вечной тяге к бережливости опять выдал кому-то оружие, которое давным-давно следовало списать на переплавку.

Макс глубоко вздохнул, прикусил губу — и промолчал. Иржи, занятый своими мыслями, не заметил душевных терзаний приятеля, а тот размышлял: «Может быть, здесь всё пойдет иначе. Своим путём. Не будет ни Белой горы, ни двадцати семи казнённых на Староместской площади. Может быть, не будет даже Тридцатилетней войны, не умрёт во Франции Генрих Четвёртый, не…». Его попытки убедить самого себя в правильности молчания были прерваны тычком в бок.

— Гляди, пан Бочак вернулся! — указал Шустал на мужчину, который только что въехал во двор через ворота для конных, верхом на низкорослой лохматой лошадке. Спрыгнув с седла, ротмистр Бочак оказался невысоким человечком с пышными усами, роскошными бакенбардами, и широченной белозубой улыбкой.

— Приветствую всех! — рявкнул он с таким энтузиазмом, что лохматый гнедой, переданный парнишке-конюху, невольно дёрнулся при звуках хозяйского голоса. — Доброго здоровьица!

— И вам не хворать, пан ротмистр, — весело откликнулся Иржи.

— А! Пан капрал! Не на дежурстве? О, новое лицо! Кто это с вами?

— Пан Максимилиан Резанов, третий ординарец командора, — представил приятеля Шустал. Макс встал с тюка с сеном и почтительно поклонился. Бочак одобрительно хмыкнул и спросил:

— С каких это пор у нас добровольцев сразу же зачисляют в ординарцы? Не сменился ли командор? Или, может, его ударили по голове, и он, вопреки своим принципам, стал оказывать протекцию?

— Никакой протекции, — усмехнулся Иржи. — Пан Резанов попал к нам согласно закону.

Улыбка ротмистра превратилась в удивлённое «О». Он снял огромный берет, украшенный пером серой цапли, вытащил из-за пазухи обшитый кружевом платок и промокнул от пота огромную лысину. Из-под высокого выпуклого лба на Максима взглянули внимательные глаза, в уголках которых уже снова собирались ироничные морщинки.

— Стало быть, иноземец? Не думал, что застану ещё одного. Всё-таки пятнадцать лет, мы и не чаяли, что кого-то занесёт в наши края.

— Мне показалось, пан ротмистр, что большинство народонаселения о таких вещах не задумывается вовсе, — сказал младший страж. Бочак снова улыбался:

— Но мы-то с вами не большинство! Может, большинство решит, что рот существует лишь для того, чтобы лопать клёцки. Так что же нам, отказаться от приятной беседы, и только жевать?

Макс удивлённо смотрел на ротмистра, потом покосился на Шустала. Иржи не выдержал и рассмеялся, Бочак тут же присоединился к нему. Максим неуверенно хихикнул.

— Добро пожаловать, сударь. Давно вы у нас?

— Недавно, пан ротмистр, всего три дня. Очень ждал вас.

— Меня⁈ — удивился человечек.

— Вы ведь обучаете фехтованию?

— Ах, вон оно что. В ваших землях это благородное искусство неизвестно?

— Известно. Но скорее как спорт. А в том виде, в каком оно необходимо здесь, у нас его не знают уже несколько столетий.

— Печально, — покачал головой ротмистр. — Как же тогда решаются вопросы чести? Хотя что это я, дуэли ведь у нас запрещены, — он хитро подмигнул Иржи. — Ну хорошо, а как тогда быть, если нужно отбиться от разбойников? Защитить свой дом? Или у вас наступила настоящая утопия?

— К сожалению, не наступила. Просто изменилось вооружение.

— Любопытно. Потом расскажете? Ну что ж, идёмте. Что вам там выдал этот старый чёрт? Мда, та ещё зубочистка. Право, если бы не пан Груба, половину этого арсенала давным-давно превратили бы обратно в чушки. Вы вообще никогда не фехтовали?

— Я взял на себя смелость показать базовые позиции, пан ротмистр, — вмешался Шустал. — Но и только.

— Стало быть, с них и начнём. Сюда, сударь. Прекрасно. Нападайте!

— А нам разве не нужно учебное оружие? Затупленное? — нерешительно поинтересовался Максим.

— Чего ради? — искренне удивился учитель. — Вы что, с затупленным собираетесь идти на пост? Кстати, вас уже посылали на дежурство?

— Посылали, — усмехнулся Иржи, заметив замешательство приятеля. — В ночь на вторник он в одиночку справился с прожорой. А минувшей ночью вместе со мной и Ульрихом уложил на кладбище Святого Креста ламию.

Глаза пана Бочака стали огромными. Он медленно перевёл взгляд с капрала на Максима, смущённо старавшегося смотреть куда угодно, только не на ротмистра.

— Может, вас, сударь, и учить не нужно?

— Нужно! — решительно выдал Макс.

— Нет и не может быть предела совершенству? Я тоже так думаю. Нападайте!