Когда в Чертовке утонуло солнце

Глава 20 Бенедиктинские ворота

В маленькой комнатке, служившей кабинетом, почти всё пространство занимал большой стол, заваленный книгами и свитками. Рабби Лёв извлёк из простенка между книжными полками пару складных стульчиков-савонарол и, ловко раскрыв их, предложил гостям. Сам каббалист, обойдя стол, уселся на не слишком удобный с виду, и явно тяжеленный, деревянный стул с узким сиденьем и высокой спинкой. И сиденье, и спинку покрывала затейливая резьба, в которой местами угадывались еврейские буквы и очертания каких-то фантастических зверей.

— Как прошлая ночь, пан Бецалель? — поинтересовался капрал.

— Хвала Всевышнему, — отозвался старик.

— Значит, я расставлю людей на обычные посты, — удовлетворённо кивнул Шустал.

— Пан Бецалель, — заговорил Максим. — Я попросил поставить меня в сегодняшнюю вахту, чтобы спросить у вас…

— … почему с дочерью пана Кабурека произошло то, что произошло?

— Да, — Макс замялся, но, понимая, что время не терпит, продолжил:

— Она ведь очень добрая. Совершенно безобидная. Не могу представить, чтобы Эвка кому-нибудь причинила зло, да ещё такое, за которое нужно было бы так сурово наказывать.

— Не нам судить, кто невинен, — спокойно заметил каббалист. — Но в случае с пани это не наказание.

— Что же тогда? Проклятие? Каждую ночь в «ведьмин час» она снова становится прежней, — рассказывал Максим, чувствуя, как при этих словах на него с изумлением уставился Шустал. — Значит, случившееся можно обратить вспять?

— Прошлое, пан Резанов, нужно оставлять прошлому. О нём надлежит помнить, ибо такая память делает нас чуточку мудрее. Но с ним бессмысленно сражаться. То, что случилось — уже случилось. Зато от нас зависит то, чему ещё только предстоит случиться.

Макс лихорадочно обдумывал услышанное. Потом мрачно посмотрел на старика:

— Вы ведь знаете, кто в этом виноват. Так? Но не скажете мне их имён.

Рабби Лёв легонько улыбнулся:

— Пани Хелена объяснила вам этот урок. Однако вам следует знать, что я не страшусь имён. Я страшусь того вреда, который эти имена способны принести моему народу, особенно тогда, когда меня уже не будет на свете.

— Кто такая пани Хелена? — поинтересовался Иржи. — И почему вас вдруг должно не стать на свете? Вам угрожали?

Улыбка старика стала шире:

— Вы молоды, пан Шустал, а молодости свойственно забывать о том, о чём неустанно помнит старость: что человек смертен. Однажды я уйду, как и все прочие, но у тех, о ком мы говорим, долгая память и достаточно терпения, чтобы дождаться своего часа для мести.

— Значит, вы ничем нам не поможете, — Максим старался говорить спокойно, но в голосе всё-таки сквозили нотки разочарования. Старый каббалист о чём-то задумался и некоторое время молчал, внимательно разглядывая младшего стража. Затем с такой же тщательностью изучил Шустала, которой от пристального взгляда рабби Лёва нетерпеливо заёрзал на своём стуле. Наконец, раввин заговорил:

— Пани Резанова, — от такой формулировки Макс невольно вздрогнул, поскольку прежде подобным образом Эвку называли лишь раз: её отец, в день появления парня на Кампе, — увидела то, что не должна была видеть, и услышала то, что слышать не следовало. Вам не нужно исправлять прошлое, вам следует созидать будущее, — он замолчал и выжидающе посмотрел на младшего стража.

— Солнце? — сообразил Максим. — Эвка изменилась, когда утонуло солнце. Но ведь даже сам пан Кабурек сказал, что не в состоянии поднять солнце из Чертовки!

— Он совершенно прав, — кивнул каббалист. — Управлять светилом не под силу одному-единственному существу. И потом, солнце — это вовсе не вода, а та вода, в которой оно утонуло, давным-давно утекла, рассеялась в море и в небе, пролилась дождями, замёрзла в снегах.

— Вы меня обнадёжили, пан Бецалель, — с горькой иронией усмехнулся Макс.

— Очень рад. Иногда остаётся только надежда, и удивительно, как она способна питать наши, казалось, вконец иссякшие силы.

— Моих сил всё равно явно не хватит на такое сражение.

— Но ведь никто и никогда не сражается в одиночку, — заметил старик.

— Действительно. Видимо, остаётся отыскать подъёмный ворот, поставить его на берегу и тянуть солнце из воды, как здоровенного сома, — сказал парень. Каббалист снова легонько улыбнулся, показывая, что оценил шутку. Затем произнёс несколько слов на незнакомом собеседникам языке, и тут же перевёл их:

— Дай мне, где стать — и Землю поверну.

— По-моему, это был Архимед? — неуверенно спросил Максим. Старик благосклонно кивнул.

— Я скажу вам, где стать, пан Резанов. В том месте, которое не принадлежит ни земле, ни воде, ни воздуху, ни огню, но — всем им разом. На Карловом мосту. Я скажу также, где ваш рычаг. Он в вещах, что разом напомнят и о величии, и о смирении.

— Простите, пан Бецалель, но мне это совершенно ни о чём не говорит, — заметил парень. — И потом, почему именно я? В конце концов, до меня сюда пришла пани Хелена, почему ей не было позволено повернуть Землю?

— Потому что некоторые права, как и обязанности, мы не вольны выбирать. Хотим мы того, или нет, они даются от рождения и до смерти, — каббалист помолчал, и потом вдруг добавил, будто невпопад:

— Кровь — великое дело.

— О чём это он? — допытывался Шустал, когда они, уже покинув дом рабби Лёва, шагали к Бенедиктинским воротам, где был южный вход в Еврейский город. — И кто такая пани Хелена?

— Одна знакомая.

— Благодарю за доверие, — проворчал капрал.

— Это не мой секрет, поэтому хочешь — обижайся, но рассказывать про неё не имею права.

Иржи некоторое время шёл молча, потом махнул рукой, будто соглашаясь с таким условием:

— Ладно. А что там про кровь?

— Да это вообще из Булгакова, — Максим покосился на приятеля. — Писатель, Михаил Афанасьевич.

— Твой современник?

— Нет, на сотню лет меня старше. Только я не пойму, откуда рабби Лёв знает эту цитату. Или, может, он не цитировал ничего, а просто так совпало?

— Всё может быть. Правда, такой человек никогда и ничего не делает без причины. Значит, должно что-то быть за его словами.

Они добрались до ворот; с собой на этот пост Иржи взял только двух мушкетёров — Бедржиха и Вацлава. Бенедиктинские ворота, названные так по древнему монастырю, занимавшему весь квартал за костёлом Святого Микулаша, на северной стороне Староместской площади, были единственными воротами Йозефова, остававшимися открытыми ночью. Кладбищенские, Духовы — на западе и Онуфриевы — на севере, после заката запирались лично примасом Еврейского города.

Ещё четыре стражника остались дежурить у Староновой синагоги, а вторая четвёрка должна была патрулировать тесные улочки. В отличие от обычного поста, на этот раз сигнальные рожки были выданы каждому стражнику, чтобы, в случае необходимости, можно было позвать на помощь товарищей.

— А вот и голем, — вполголоса заметил Шустал, и Максим увидел у дверей крохотного домика, притиснувшегося к воротной арке, массивную фигуру.

Младший страж ожидал встретиться с глиняной статей, обладающей лишь грубо намеченными руками, ногами и головой, но вместо этого увидел человека, одетого в штаны и небелёную рубаху, подпоясанную куском толстой веревки. Голем был обут в мягкие кожаные башмаки, шнуровка от которых поднималась по ногам до самых колен. Руки от кисти и до локтя закрывали потёртые кожаные наручи. Широченные плечи вместо дублета укрывал затасканный барашковый жилет, вывернутый мехом наружу.

На непокрытой голове существа ветерок шевелил тонкие и реденькие волосы. В левой руке голем держал суковатую дубину, в правой — горящий факел. Он повернулся всем телом на звук приближающихся шагов, оглядел стражников — и снова отвернулся лицом к Староместской площади.

Впрочем, этого короткого поворота хватило, чтобы Макс увидел, что черты лица у голема будто смазаны, словно их лепили второпях. Рот был широким, как у лягушки, но без губ; нос, напротив, маленьким, приплюснутым и с вывернутыми ноздрями. Глаза оказались круглыми, чуть навыкате, с тяжёлыми сонными веками, а брови — едва намеченными, будто выщипанными.

Крохотные уши сидели низко, как если бы скульптор дёрнул и смял их, собираясь оторвать вовсе, но в итоге забыл про своё намерение, и оставил уши почти на уровне нижней челюсти. Лоб был высоким, изборождённым морщинами, словно у мудреца — но достаточно было встретиться с равнодушным бездумным взглядом существа, чтобы понять: ни единой мысли никогда не бывало в этой большой голове.

— Я думал, в шаббат он должен отдыхать?

— С чего вдруг? Он же не еврей. Собственно, рабби Лёв его ещё и поэтому создал — пока жители Йозефова празднуют, голем охраняет их. Но, как я уже говорил, от кошмаров он защитить не в состоянии.

— А что это за домик?

— Таможня. Тут собирают налог за ввозимые в Еврейский город товары. Королевская привилегия, между прочим.

— То есть деньги идут императору?

— Именно. Это же «его» евреи, — усмехнулся Иржи.

Время на посту тянулось медленно, и только по перезвону Орлоя, которому отвечали храмовые колокола, можно было понять, что час утекает за часом. Темнота укутала город, в окнах домов Йозефова затеплились одинокие огоньки свечей. Бедржих и Вацлав, устроившись по сторонам от воротной арки, поглядывали то влево, то вправо, временами чуть раздувая фитили своих мушкетов. Голем неподвижно стоял на прежнем месте, на пару шагов впереди стрелков. Не меняя своего положения, он всё так же тупо всматривался во тьму Старого Места.

Шаги одинокого путника, послышавшиеся где-то за воротами, заставили Максима повернуть в ту сторону голову.

— Не беспокойся, — махнул рукой Иржи. — Если какой-нибудь пьяница — голем его вежливо выставит вон. Если бузотёр — возьмёт за шкирку и выкинет. Ну а если опасный бузотёр — пригреет своей дубиной.

— Убьёт? — уточнил Макс.

— Зачем? Рабби Лёв прекрасно понимает, что смерть христианина означает очередной погром, поэтому голем всего лишь оглушает. Даже если на него навалятся скопом, он будет стараться не причинить вреда. Хотя, может, и стоило бы. Некоторые горячие головы остужает только осознание реально угрожающей лично им опасности.

Шаги приближались. Страж Еврейского города всё так же стоял на своём месте, не проявляя никакого интереса к бредущему в темноте прохожему. Шустал нахмурился:

— С другой стороны, — начал он, кладя руку на рукоять кацбальгера, — если это наш «клиент», голем ничем не поможет.

На краю освещённого круга от горящих перед воротами жаровен появился человек в зелёной тирольской шапочке с алым петушиным пером. Худое, чуть вытянутое лицо незнакомца, с длинным острым носом, козлиной бородкой и щегольски завитыми усиками, совершенно не походило ни на лицо пьяницы, ни на лицо смутьяна.

Умные тёмные глаза под острыми бровями смотрели внимательно и спокойно, тонкие губы изгибались в вежливой, отчасти насмешливой, улыбке. Незнакомец был одет в богато расшитый золотом зелёный дублет с прорезными рукавами, в которых виднелась алая, в тон перу, рубаха; бриджи его, подвязанные под коленями красными лентами, украшала россыпь золотых пуговок, на алых туфлях посверкивали золотые пряжки.

Иржи прямо-таки впился глазами в шапочку и перо, и хотел было что-то сказать, но тут незнакомец, поравнявшись с неподвижным големом, дружески похлопал стража по локтю, и произнёс:

— Не заблуждайтесь, пан капрал. Я как раз по этому делу, но я — не он.

Мушкетёры, приготовившиеся было нацелить на пришельца мушкеты, растерянно смотрели теперь на командира.

— И мне было бы желательно развеять возникшее заблуждение, — продолжал незнакомец. — Поскольку, знаете ли, у меня тоже есть свои стандарты. Жалкое подражательство возмутительно, да к тому же плохо сказывается на репутации, — он помолчал, чуть склонив голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то. Максим быстро обежал взглядом тёмные силуэты монастырских построек дальше по улице, чуть посеребрённые светом месяца, но тут небесный серп снова скрыли набежавшие тучи, и темнота стала ещё гуще.

— Окажите любезность, пан Резанов, — обратился незнакомец прямо к младшему стражу. — Когда будете стрелять — цельтесь поточнее.

— Надеюсь, почтеннейший пан не обидится, если я скажу, что не заинтересован ни в каких договорах и сделках? — осторожно спросил Максим, смутно начавший догадываться, кто посетил их этой ночью. Ему разом вспомнились и просьба виденной во сне Белой Пани, и цитата, неожиданно озвученная рабби Лёвом. Сказка забредала в какие-то совсем уж опасные дебри.

Улыбка на тонких губах стала ещё шире, тёмные глаза прямо-таки впились в глаза Макса. Затем собеседник фыркнул и с безразличным видом пожал плечами:

— Это не сделка, а, как я уже сказал, всего лишь любезность. Я даже готов вперёд оказать вам такую же: то, что вы ищете — на Вышеграде, — он снова прислушался к темноте ночи. Острые брови поползли вверх, лицо приняло сожалеющее выражение:

— Что ж, мне пора. Будет приятно как-нибудь побеседовать с вами снова. Если, конечно, вы сегодня останетесь живы.

Макс не успел заметить, куда именно пропал незнакомец, а со стороны Староместской площади уже слышался нестройный гул пьяных голосов и лязганье железа. Вмиг оживший голем высоко поднял факел в вытянутой руке, ветер разогнал на небе тучи — и в серебристом свете месяца стала видна тёмная масса надвигающихся на ворота человеческих фигур. На какое-то мгновение парень принял их за кошмары, но это была явь: пахнущая потом и перегаром, с трудом разбирающая дорогу мутными от выпивки глазами — и жаждущая крови.

Первый удар принял на себя голем. Страж взмахнул дубиной, и несколько самых ретивых из нападающих отлетели к жаровням по ту сторону ворот. Но на их место тут же бросились другие. Шустал коротко выругался себе под нос и скомандовал мушкетёрам:

— Огонь!

Два выстрела слились в один, в наступающей толпе кто-то вскрикнул, звякнуло о камни мостовой железо. Люди и нелюди лезли вперёд, в пьяном угаре не боясь вертящейся в воротной арке дубины голема. Страж методично отбрасывал их одного за другим, но толпа была слишком многочисленной, и задние, не испытав ещё на себе удары голема и пули стражников, теснили передних, торопясь ввязаться в драку.

Первых, проскочивших слева и справа от защищавшего проход существа, встретили Иржи и Максим. Противником парня оказался крепкий коренастый гном с выпученными от бешенства, налитыми кровью глазами, размахивавший мясницким тесаком. Удар его лезвия, который Макс принял в перекрестье палаша, чуть не вывихнул младшему стражу руку — но заодно распалил в самом человеке ярость. Не дожидаясь, пока гном замахнётся вторично, Максим рубанул раз, и второй, крест-накрест; после первого удара нападавший выронил тесак, после второго — взвыл и отшатнулся назад, зажимая глубокую рану, прочертившую лицо гнома от левой брови до правой щеки.

Место раненого тут же занял человек, орудовавший косой, насаженной вертикально на древко. Пользуясь тем, что Макс со своим палашом при всём желании не мог добраться до него, погромщик, оскалившись, попытался подсечь ноги парня. Тот отпрыгнул назад и, выхватив из кобуры пистоль, спустил курок. С такого расстояния промахнуться было нереально: хрюкнув, косарь с удивлением уставился на дыру в груди, откуда по рубахе быстро расползалось кровавое пятно — и завалился навзничь.

«С почином», — мелькнула мрачная мысль. — «Вот тебе и первый труп на личном кладбище».

Шустал, к тому времени уложивший уже троих, тем не менее, постепенно отступал под натиском всё новых и новых погромщиков, упущенных големом. Дубинка в воротах мелькала уже с бешеной скоростью, и у Макса создалось ощущение, что страж начинает свирепеть — при каждом новом ударе раздавались хруст и противное влажное чмоканье, сопровождавшиеся криками боли, а то и хрипами умирающих. Мушкетёры, отошедшие под прикрытие капрала и младшего стража, успели перезарядить оружие и сделать ещё залп.

— Сигнал! — прокричал им Иржи. — Давайте сигнал!

Бедржих поднёс к губам рожок, но тут со стороны ворот громыхнул нестройный ответный залп трёх или четырёх стрелков. Мушкетёра отшвырнуло на мостовую. Вацлав, раздувая щёки, протрубил короткий сигнал, потом подхватил товарища и потащил его вглубь Еврейского города.

— Отходим! — коротко приказал Шустал.

В этот момент послышался ответный сигнал — однако, к удивлению приятелей, донёсся он не из лабиринта Йозефова, а со Староместской площади. Следом Максим различил нарастающий цокот множества копыт, и в створе улицы показались новые силуэты. Всадники с тыла налетели на напирающую толпу, послышались пистолетные выстрелы, крики; замелькали рубящие налево и направо клинки.

Погромщики смешались. Голем, похоже, окончательно забывший наказ рабби Лёва, перешёл в наступление, круша черепа и кости. Макс увидел, как из-под замахнувшейся руки гиганта выскочил растерянный человек в зелёной тирольской шапочке с красным петушиным пером. Не успев толком осознать, что делает, парень выхватил второй пистоль и, прицелившись, спустил курок. Грохнуло, полыхнуло — и когда пороховой дым начал рассеиваться, младший страж увидел, что обладатель тирольской шапочки ничком лежит на мостовой.

— Очень любезно с вашей стороны, пан Резанов, — донёсся до его уха знакомый насмешливый голос. Максим завертел головой — но рядом никого не было. Последние погромщики, спасаясь от наседавших всадников, разбегались во все стороны по Староместской площади. Голем медленно опустил залитую кровью дубинку, поднял факел и снова замер на своём посту, вглядываясь в ночь.