К нам едет… Ревизор 2

Глава 7

Колёса экипажа мягко скрипнули, и лошади, фыркнув белым паром, остановились у широких ворот, за которыми горели фонари и двигались человеческие тени. Кучер натянул вожжи и коротко бросил.

— Приехали, судари.

Я отодвинул полог и выглянул наружу. Двор городского главы был освещён куда щедрее соседних домов. Въезжая, мы успели обогнать ещё один экипаж, и теперь из него уже выбирался Татищев, ступая на песок, подсыпанный ко входу, чтобы гости не подскользнулись.

С другой стороны двора остановилась карета городничего, и тот, расправляя воротник шинели, сразу заметил ревизора. Лицо мгновенно приняло выражение почтительной бодрости.

— Добрый вечер, Алексей Михайлович, — сказал он, слегка поклонившись.

— Иннокентий Карпович, рад видеть в здравии, — ответил тот.

Татищев, подойдя ближе, тоже чуть поклонился.

— Рад видеть вас, Алексей Михайлович. Надеюсь, дорога не утомила.

— Благодарю, дорога была вполне сносной, — заверил ревизор, поддерживая обмен вежливостями.

Кучер спрыгнул с козел и открыл дверцу, швейцар подал нам руку. Во дворе спешно сновали слуги с корзинами и подносами, и один, чуть не столкнувшись с другим, раздражённо прошипел:

— Не стой, неси на кухню, сейчас подадут.

— Да не толкайся ты, — ответил второй.

Я отметил про себя эту спешку, потому что она не вязалась с показным спокойствием всего дома, и чем внимательнее всматривался в детали, тем яснее понимал, что ужин — это спектакль-экспромт. Свет из окон ложился на двор ровными прямоугольниками, и внутри, за занавесками, угадывалось лихорадочное движение людей и слышался приглушённый звон посуды.

Слуга помог ревизору выйти из экипажа, и я заметил, как тот тоже едва заметно задержал взгляд на освещённых окнах.

Дом городского главы возвышался над соседними постройками. Всё вокруг говорило о продуманности: фонари стояли через равные промежутки, дорожка была тщательно расчищена, а у крыльца уже выстроились слуги в ливреях.

И всё же напряжение было скрыть.

В окнах дома мелькали силуэты людей, собравшихся явно раньше назначенного часа, и даже отсюда было видно, как они время от времени подходили к шторам и выглядывали во двор. Я отметил про себя, что действо началось задолго до подачи блюд, потому что главная его часть происходила сейчас, на уровне ожидания и наблюдения.

Мы вышли из экипажа, и ревизор на мгновение задержал шаг и глубоко вздохнул.

— Сергей Иванович, теперь говорить буду только я…

— Именно так, — подтвердил я. — Я буду наблюдать.

— Если я собьюсь…

— Вы не собьётесь, — поддержал я ревизора.

После мы поднялись по крыльцу, где лакей в аккуратной ливрее распахнул перед нами дверь.

— Прошу покорно, господа, — выдал он с выученной почтительностью.

Тёплый свет и запахи кухни сразу окутали нас, как только мы переступили порог. В прихожей нас встретил другой слуга.

— Прошу сюда, — сказал он, принимая наши плащи и двигаясь вперёд по коридору. — Все уже в гостиной.

Коридор вывел нас к широкой двери, но прежде чем она распахнулась, я успел рассмотреть интерьер. Все же дом говорил о своём хозяине не хуже любого официального отчёта.

Стены были обиты светлой тканью без вычурных узоров, мебель стояла на своих местах, словно по линейке, а на столиках не было ни одной лишней вещи, которая могла бы намекнуть на беспорядок или поспешность. Здесь царил даже не достаток, а богатство, привыкшее не быть крикливым, наполнявшее дом спокойно и уверенно, являя себя при этом в каждой выверенной детали. Я поймал себя на мысли, что это дом человека, который хочет произвести впечатление и привык его производить ежедневно.

Слуга шёл впереди нас и говорил с простодушной гордостью.

— У нас у Ефима Александровича порядок. Всё как надо, всё по чину.

Похвала звучала, как часть общего хора, в котором каждый знал свою ноту. Мне же стало ясно, что нам пытаются показать, что порядок внутри стен должен служить лишним доказательством порядка за их пределами. Глава пока что и сам не знал, как ошибался.

Двери в гостиную распахнулись, и перед нами открылась просторная комната, наполненная людьми. С первого взгляда стало понятно, что это собрание не имело ничего общего с небольшим дружеским ужином. Каждый приглашённый держался скованно, будто на царском приёме.

Кто-то из гостей первым заметил ревизора и произнёс вслух, словно подавая сигнал:

— Господин ревизор.

— Добрый вечер, господа, — учтиво ответил Алексей Михайлович.

Разговоры в комнате сразу стали приглушёнными. Смех, ещё мгновение назад звучавший у дальнего окна, пресекся. Один из гостей, заметив ревизора, оборвал даже фразу на полуслове и поспешно сделал вид, что занят рассматриванием платка, тщательно разглаживая его.

Ишь как нервничают.

Голощапов вышел навстречу сам, не поручив эту обязанность ни лакею, ни кому-либо из гостей, и уже одним этим жестом показал, что понимает значение момента. Приветствие прозвучало тепло, но ровно настолько, насколько того требовали правила приличия.

— Алексей Михайлович, рад видеть, — сказал он, чуть склонив голову. — Прошу, чувствуйте себя как дома.

— Благодарю.

Я наблюдал за этим обменом любезностями и ясно чувствовал разницу между словами и их смыслом. Голощапов улыбался безукоризненно, вот только в этой улыбке не было ни тени настоящего радушия.

— Позвольте представить присутствующих, — продолжил глава, разворачиваясь к собравшимся.

Ефим Александрович называл фамилии и должности. Каждое имя сопровождалось коротким пояснением. Каждый из названных делал небольшой поклон ревизору, подчёркивая его положение, и в этом повторяющемся движении чувствовалась почти сценическая согласованность. Ревизор должен был почувствовать себя почётным гостем. И вместе с тем все события, что произошли до этой торжественной встречи, будто бы стирались, теряли свою значимость. Будто не было ни бани, ни инцидента в гостинице.

В этот момент в гостиную вошёл гласный думы. Его появление было почти незаметным, нового гостя никто не объявлял, кажется, даже не здоровался с ним. Он аккуратно остановился у входа и медленно провёл взглядом по присутствующим, задержавшись на ревизоре, а затем скользнув дальше.

Когда его взгляд коснулся меня, я почувствовал короткое напряжение, отозвавшееся в груди холодом. На одно мгновение мне показалось, что он узнает меня — того, кто встретился ему в архиве. Однако взгляд его прошёл мимо, и я медленно выдохнул. Главное, что Мухин был жив и здоров после всего, что произошло ночью. Не слишком усердно я его приложил.

Голощапов, закончив представление гостей, повернулся к двери и, будто заранее зная, кого там увидит, представил ревизору и гласного.

— Александр Сергеевич Мухин.

В паузе перед тем, как он назвал фамилию, я уловил напряжение.

Мухин подошёл к ревизору первым.

— Рад знакомству, Алексей Михайлович.

— Взаимно, — ответил ревизор столь же сдержанно.

Голощапов тоже сделал шаг навстречу гласному, и их рукопожатие выглядело безупречно вежливым и даже дружеским, если не всматриваться в детали. Я всмотрелся. Пальцы сомкнулись быстро и разошлись почти сразу, а улыбка хозяина появилась на лице с едва заметной задержкой, словно её пришлось ещё вымучивать.

Ни намёка на тепло, которое хозяин дома щедро демонстрировал остальным гостям. Мухин же держался спокойно, только чуть морщился, когда поворачивал голову, и трудно было угадать, это от досады или же от последствий пропущенного удара в челюсть.

Пока обмен вежливостями продолжался, я оставался в тени, потому что именно оттуда лучше всего слышались чужие слова. Все присутствующие держались прямо и улыбались ровно, однако все едва заметно напряглись, как только Мухин занял своё место среди гостей.

Совсем рядом, почти у самого окна, я уловил тихий шёпот, который в обычный вечер попросту утонул бы в общем гуле голосов.

— Опять он… — прошептал один из гостей.

— Тише ты, — поспешно ответил другой, при этом нервно оглянувшись и делая вид, что улыбается какой-то новости.

Секундные взгляды, случайные жесты — именно в таких мелочах и пряталась правда. Дистанция между городским главой и гласным думы стала ощутимой почти физически, будто между ними пролегала невидимая линия, которую никто не хотел пересекать без крайней необходимости.

Взгляды гостей скользили мимо Мухина чуть быстрее, чем следовало бы, его здесь явно недолюбливали и пригласили, очевидно, только по необходимости.

Зерно конфликта лежало передо мной. Мне не нужно его создавать или даже взращивать.

Голощапов тем временем обратился ко всем сразу:

— Господа, все в сборе. Прошу к столу!

Когда мы вошли в столовую, первым, что бросилось в глаза, была расстановка. Скатерть вылгяжена, приборы блестели в мягком свете свечей, а расстояние между тарелками казалось вымеренным до последнего дюйма.

Слуга чуть склонился к ревизору и указал на место рядом с хозяином.

— Господин ревизор, сюда, пожалуйста.

Ревизор кивнул и занял кресло по правую руку от Голощапова. Моё место оказалось чуть дальше, отсюда я видел весь стол и каждого за ним.

Мухин же сел напротив Голощапова, и между ними протянулась длинная линия стола. Остальные тем временем тоже заняли свои места.

— Ну, начнём? — хозяин потер ладони.

Ужин начался подчеркнуто торжественно. Слуги двигались почти бесшумно. Один лакей поставил перед ревизором тарелку и, чуть наклонившись, спросил:

— Осетрину или телятину, ваше благородие?

— Осетрину, благодарю, — ответил ревизор.

Другой слуга тут же наполнил бокалы.

Голощапов поднял бокал первым, и все взгляды сразу обратились к нему.

— Господа, за встречу и за приятный вечер.

Казалось, больше он ничего говорить не будет — мол, здесь все свои, речей не требуется. Бокалы поднялись, и гости начали чокаться. Я лишь пригубил игристое и вернул бокал на стол.

Но Голощапов едва успел опустить бокал после первого тоста, как снова взял слово.

— Наш уезд растёт, — начал он, переводя взгляд с одного гостя на другого. — Дороги правим ежегодно, торговля идёт бойко, порядок держим. Служба для всех нас — дело общее.

Он говорил так, будто это всё места самые общие, не нуждающиеся в доказательствах или в уточнениях. Я понял, что разговор будет идти исключительно о достижениях уезда, а не о его проблемах.

— Купечество наше крепнет, — продолжил он. — Ярмарки собирают всё больше людей, обозы идут без задержек, и жители живут спокойно, как и надлежит при должном порядке.

Городничий кивнул, подтверждая каждое слово.

— Преступлений меньше стало, — заверил он.

Татищев поднял бокал, чуть отодвинув тарелку.

— Больница тоже не жалуется.

Голощапов перечислял успехи без тени хвастовства или показного довольства, со спокойной уверенностью. Ощущалось, что за столом сейчас говорят не о настоящем, а о том, каким его хотят показать — но мне вдруг почудилось, что они и сами верят в этот блестящий образ.

Глава аккуратно и легко выстраивал цельную картину благополучия, с полной уверенностью в том, что она будет услышана именно так, как задумано. Слова Голощапова подхватывали остальные гости, и каждый добавлял короткое подтверждение, будто по заранее определенной очереди.

Ревизор слушал молча и вежливо, время от времени кивая и делая глоток из бокала. Со стороны Алексей Михайлович действительно выглядел почётным гостем, приглашённым лишний раз убедиться в порядке и достатке края. Собственно, этого эффекта и добивался хозяин дома.

Наконец, Голощапов, отставив в сторону бокал и будто бы тем закончив свою речь, чуть подался к Алексею Михайловичу.

— Теперь вы сами всё видите, — сказал он добродушно. — Уверен, подтвердите это и Михаилу Аполлоновичу.

Голощапов выдержал паузу, обвёл взглядом гостей и добавил с подчеркнутой учтивостью:

— Михаил Аполлонович человек уважаемый, и мы ждём его с нетерпением в нашем скромном уезде.

Голощапов говорил, конечно, не только ревизору — каждое его слово произносилось одновременно и для всех, донося волю и взгляды главы.

Алексей Михайлович выслушал хозяина с вежливым вниманием, как и подобало человеку его положения. Он осторожно поставил бокал на стол, прежде чем ответить. Лишь на миг перевёл на меня взгляд, короткий и вопросительный. Я едва заметно кивнул, и со стороны это выглядело так, будто я тоже поддакиваю голощапову.

— Признаться, — начал Алексей Михайлович, — для меня большая честь познакомиться с уездом в столь приятной обстановке. Я слышал о ваших стараниях по благоустройству, Ефим Александрович, и теперь вижу многое собственными глазами.

Голощапов кивнул, довольный этим вступлением, явно уверенный, что разговор движется в нужном ему направлении. Ревизор же, сохраняя ту же дружелюбную интонацию, добавил:

— Позвольте мне, как человеку искренне заинтересованному, задать несколько вопросов. Мне бы хотелось лучше понять устройство здешнего хозяйства, чтобы впоследствии представить его в самом верном свете.

— Конечно, Алексей Михайлович, спрашивайте, что вам только заблагорассудится, — заверил глава, при этом махнув слугам, чтобы подавали следующее блюдо.

Мол, приятному разговору приятное же и сопровождение.

— Скажите, какие последние крупные работы велись в уезде? Дороги, мосты? — уточнил ревизор.

Вопрос был подан в обертке праздного любопытства путешественника, желающего лучше узнать край, куда его занесла служба. За столом никто не насторожился, прислуга продолжала разносить блюда, серебро тихо звякало о фарфор.

Голощапов принял вопрос, откинулся на спинку стула, сложив пальцы на животе, и заговорил охотно.

— Работы ведём, и ведём постоянно, — будто бы от души признался он. — Настилы меняем, подсыпку делаем, мосты осматриваем ежегодно. Уезд у нас большой, дороги тяжёлые, особенно после весенних вод, но стараемся содержать всё в должном порядке.

Он говорил размеренно и складно — мол, климат, надзор, чаяния народа. Одно вытекало из другого, скрывая неприглядный факт: всё это было лишь хорошо выученной репликой.

Внимательный слушатель уловил бы, не поддаваясь на благостный тон: говорил Голощапов только об общем. Ни одной цифры или конкретного упоминания работ, которые можно было бы проверить, не прозвучало. Он уверенно описывал усилия и заботу, но избегал всего, что имело бы форму факта.

Алексей Михайлович же, словно бы не замечая подвоха, слушал с вниманием заинтересованного собеседника, и время от времени благодарно кивал, будто получал именно те сведения, на которые рассчитывал.

Потом ревизор выдержал небольшую паузу, позволив подать новое блюдо и наполнить бокалы, а после вновь заговорил.

— А что же снабжение? — спросил он. — Товары, лекарства, склады — как у вас это устроено?

Голощапов ответил без промедления, но в его голосе появилась лёгкая настороженность.

— Службы взаимодействуют, — заверил он. — Поставки идут исправно.

Глава кивнул, словно этим ответом вопрос был исчерпан, и даже взялся за приборы, собираясь вернуться к ужину. Его слова снова оставались на уровне общей картины, аккуратно обходя любые подробности, за которые можно было бы зацепиться для уточнения.

Тут, словно бы мы все подходили к концу первого акта спектакля, за столом возникла короткая пауза. Никто не спешил говорить, каждый будто ждал, кто возьмёт слово первым. Тишина показалась мне редкой и удобной возможностью вмешаться, не нарушая общего хода беседы.

Я поднял взгляд на хозяина.

— Скажите, а финансовые ведомости уезда где обычно хранятся?

Я перевёл взгляд на Мухина. До сих пор гласный от купечества участвовал в беседе лишь формально, вставляя редкие реплики, больше служившие поддержанием светской атмосферы. Ел не без удовольствия, но крохотными кусочками, время от времени переговаривался с соседями — в общем, всячески показывал, что пришёл на ужин скорее по обязанности, чем по зову души.

Теперь же его поведение изменилось. Взгляд Александра Сергеевича стал внимательным и сосредоточенным, а лицо утратило светскую расслабленность. Мухин отложил вилку, перестал есть и вовсе замер. Впервые за вечер разговор коснулся того, что напрямую относилось к сфере его влияния.

— В уездной канцелярии, — ответил Голощапов.

Ответ Голощапова еще не успел прозвучать до конца, как заговорил гласный думы.

— Финансовые ведомости хранятся в архиве думы, — сказал Мухин.

Голос Мухина прозвучал чуть резче, чем требовала светская беседа, и это отличие заметили, кажется, все, хотя и старались не подать вида. А всё-таки разговоры оборвались, даже посуда зазвенела как-то тревожно, будто призывал ко вниманию колокольчик.

Каждый, из последних сил держась за светскую полуулыбку, казалось, пытался понять, что именно сейчас произошло.