К нам едет… Ревизор 2

Глава 23

Гости обернулись к окну, створка которого грохнула, захлопываясь. Никто ещё не произнёс вслух того, что уже витало в воздухе, и оттого происходящее казалось неловким недоразумением, вроде случайно опрокинутого бокала или внезапной дурноты дамы, чей супруг для её же блага требовал бы теперь же свежего воздуха.

Пожилой статский советник у колонны приподнял брови и пробормотал соседу:

— Должно быть, срочное донесение…

И ведь сосед кивнул. Мог ли он искренне в это поверить? Или рад был хоть какой-нибудь версии? В этот же момент пара молодых офицеров у стены напротив переглянулась с лёгкой усмешкой, надеясь, что случившееся станет поводом для свежей сочной сплетни.

Мог ли я догнать городского главу? Полагаю, что мог, и даже вполне — Голощапов всё же был господином в возрасте и далеко бы не убежал.

Но надобности в этом никакой не было. Городской глава был занят ровно тем, чем я хотел, чтобы он был занят. Ефим Александрович собственными руками рыл себе могилу.

Несомненно, что он вознамерился бежать из города. А в бега с собою городской глава наверняка захотел бы прихватить те бумажные доказательства, могли подтвердить его вину.

Так что пусть убегает, пока бегается.

Шустров стоял у противоположной стены, и его взгляд остановился сперва на Михаиле Аполлоновиче, затем на ревизоре.

— Господа, ко мне, — подозвал он своих городовых.

Те тотчас шагнули к нему.

В зале продолжались пересуды, один из гостей негромко спросил:

— Что же это значит?

— А это значит, что дело не праздничное… — последовал ответ второго гостя.

Полицмейстер на это не обернулся к ним и не счёл нужным давать пояснений. Тут я был с ним согласен, объяснений было достаточно сегодня, и больше они не требовались.

— Поднять караулы на всех городских воротах, — распоряжался он. — Конных послать по большим трактам. Мост перекрыть. Никого не выпускать без досмотра. И сюда еще людей!

Полицейские ответили короткими «Есть!», и один из них двинулся к выходу, проталкиваясь меж растерянных гостей, которые, невольно сторонясь, уступали дорогу.

— Закрыть все выезды из города. Немедленно, — вдогонку последовал ещё один приказ.

Едва Шустров закончил отдавать распоряжения, как зал снова зашевелился. Пожилой камер-юнкер, из тех, кто ранее уже шёл к выходу, но не слишком расторопно, осторожно коснулся локтя лакея:

— Будьте добры, не распорядитесь ли подать экипаж, я чувствую недомогание…

Чуть поодаль дама в серо-голубом шелке требовала шубу, жалуясь на духоту и поздний час, хотя ещё недавно с живостью обсуждала предстоящую мазурку.

Однако теперь эти попытки разойтись быстро затихли. Полицмейстер был тут как тут.

— Не расходимся, кхм, господа и дамы! — кажется, он хотел назвать их уважаемыми, да на ходу передумал. И рявкнул ещё погромче: — Зал запрещено покидать до последующих объяснений!

Но и тогда чиновники, ещё недавно уверенные в собственной неприкосновенности, в устойчивости своего мира, не сдались. Один из них поспешно подошёл к полицмейстеру и заговорил почти умоляюще:

— Иннокентий Карпович, ведь вы меня знаете, это недоразумение, уверяю вас, всё можно разъяснить.

Другой, не менее встревоженный, уверял его, что располагает важными сведениями и лишь просит короткой беседы наедине. Третий же, раскрасневшийся, направился прямо к Алексею Михайловичу.

— Господин ревизор, полагаю, нам необходимо обсудить всё в более спокойной обстановке, без лишних свидетелей…

В этих фразах звучало одно и то же желание, завёрнутое в разные слова.

— Господа, уверяю вас, все объяснения будут приняты в установленном порядке, — ответил Шустров.

Один из чиновников попытался настоять:

— Но, ваше благородие, возможно, следует обсудить такие вещи…

— Наедине разговоров не будет, — жестко перебил полицмейстер без единого намёка на ту гибкость, к какой здесь привыкли.

Наведя порядок в зале, мы, наконец, бросились в погоню, которую возглавил Шустров лично.

Двери особняка распахнулись, и мы вышли на крыльцо.

Полицмейстер шел быстрым шагом.

— Господа, времени у нас мало, — бросил он через плечо. — Прошу следовать без промедления. Дежурный караул — ко мне!

Ещё двое городовых дежурили во дворе усадьбы и, едва только мы показались из дверей, тотчас выросли перед Шустровым.

— Приготовить два экипажа! — распорядился он.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — ответил городовой, щёлкнув каблуками.

Я смотрел на эту внезапную мобилизацию с невольным уважением.

Можно было догадаться, что Голощапов не станет метаться в темноте наугад, пусть и застигнутый врасплох. Он знал уезд лучше любого из нас, знал дороги, заставы и, самое главное людей на постах, и потому единственный его расчёт должен быть на то, чтоб уйти быстро, воспользовавшись привычными путями.

Но при этом путь его наверняка будет окольный. И готов биться о заклад, что пролегать он будет через городскую управу.

— Господин полицмейстер, — сказал я, обращаясь к Шустрову. — Уверен, что глава перед тем, как покинуть город, явится в управу. Там и следовало бы его… перехватить, Иннокентий Карпович.

Я вытянул руку и показательно сжал в кулак. Полицмейстер смерил меня взглядом.

— Сведения точные, — ровно и веско проговорил я.

Шустров задумался, но все же коротко кивнул.

— Проверим…

Экипажи подготовили тотчас.

— Прошу, — сказал городничий, указывая на экипаж. — Нам нельзя терять ни минуты.

Я поднялся на подножку и уселся вслед за Алексеем Михайловичем и Михаилом Апплоновичем. Отец ревизора выразил желание лично принять участие в преследовании, хотя мог бы с комфортом ожидать его хоть в гостинице, а хоть и здесь, в особняке.

Дверца захлопнулась, дёрнули вожжи, и лошади рванули с места так резко, что фонари особняка мгновенно остались позади.

— В управу! — скомандовал Шустров.

Наш экипаж вылетел на узкую улицу так стремительно, что кучер едва удержал лошадей на повороте, и колёса едва не ушли в юз на влажной мостовой. Впереди мелькали редкие фонари. Городничий сидел напротив меня и заметно нервничал.

— А ведь уйдёт… — процедил он.

Вскоре впереди показалась тёмная громада уездной управы, выступавшая из ночи строгим прямоугольником, освещённым всего несколькими фонарями у крыльца.

Первым я заметил экипаж. Он стоял чуть в стороне от крыльца, под самым фонарём, так что свет падал прямо на тёмный лакированный бок кареты и на лошадей, которые терпеливо переминались на месте. Увидев его, я невольно подался вперёд, и ревизор тотчас проследил за моим взглядом.

— Остановить, — распорядился полицмейстер, и кучер, будто только того и ждал, мгновенно натянул поводья.

Экипаж замедлил ход и остановился почти окно в окно поравнявшись с экипажем главы. Полицмейстер первым распахнул дверцу и сошёл на мостовую. Мы последовали за ним.

Кучер сидел на козлах и нервно поглядывал на крыльцо управы. Увидев нас, он поспешно снял шапку и поклонился.

— Чей экипаж? — спросил полицмейстер без всяких предисловий.

Кучер замялся, но ответил:

— Господина городского главы, вашбродь.

— Где же он сам?

Кучер невольно оглянулся на двери управы.

— Вошли-с недавно. Велели ждать…

— Один? — спросил Михаил Аполлонович.

— Один-с, — поспешно ответил кучер. — Спешили очень. Сказали, дело срочное, лошадок не распрягать.

Полицмейстер обменялся быстрым взглядом с Михаилом Аполлоновичем.

— Значит, успели, — шепнул ревизор.

Я поднял глаза на тёмные окна управы. Ни одно из них не светилось, узкая полоска света пробивалась только из глубины крыльца, где оставалась приоткрытой дверь.

Полицмейстер повернулся к нам:

— Господа, времени у нас мало. Полагаю, медлить более невозможно. Действовать необходимо немедленно и при этом без лишнего шума. Если он занят бумагами, значит, время работает против нас.

— Верно, — поддержал Михаил Аполлонович. — Главное — не дать уничтожить документы. Нам следует войти немедленно.

Шустров, однако, поднял ладонь, останавливая начавшееся было движение.

— Войдём, — сказал он. — Но не все сразу. Господин ревизор, полагаю, вы с вашим писарем подниметесь в кабинет городского главы. Бумаги он будет искать там.

— Разумно, — согласился Алексей Михайлович.

Городничий повернулся к Михаилу Аполлоновичу.

— Ваше превосходительство, прошу остаться здесь. Если он попытается покинуть здание, экипаж должен быть под наблюдением.

Михаил Аполлонович не возразил, принимая предложенную роль.

— Я же обойду здание с заднего двора. Если он попытается выйти через служебный ход, я его перехвачу.

— Господа, — поторопил я, — действуем.

Ревизор первым поднялся по ступеням, я последовал за ним. За спиной послышались удаляющиеся шаги полицмейстера, обходившего здание по тёмному двору, а у экипажа остался неподвижный силуэт Михаила Аполлоновича.

Ревизор толкнул дверь, и тяжёлая створка бесшумно подалась. Ещё два шага, и дверь за нашими спинами мягко закрылась, отсекая слабый уличный свет. Мы двинулись по коридору. Шаги глухо отдавались под сводами.

Мы подошли к лестнице. Деревянные ступени уходили вверх, в полумрак. Там, наверху, человек, привыкший распоряжаться судьбами других, сейчас, вероятно, торопливо перебирал бумаги, пытаясь успеть раньше нас.

Ревизор остановился у подножия лестницы и на мгновение прислушался.

— Вы слышите? — спросил он.

Я нахмурился. Сначала казалось, что в здании по-прежнему царит тишина, но затем из глубины верхнего этажа донёсся едва заметный звук, похожий на скрип выдвигаемого ящика или на быстро закрываемую дверцу шкафа.

Ревизор медленно поднял взгляд на лестницу.

— Значит, мы не ошиблись, — произнёс он тихо.

Он поставил ногу на первую ступень, и старая доска едва слышно скрипнула под его весом. Мы начали подниматься, стараясь ступать осторожно, но всё равно каждый шаг казался слишком громким в неподвижной ночной тишине. Свет лампы снизу постепенно гас, и верх лестницы тонул в полумраке, где уже едва угадывались двери кабинетов.

На последней ступени ревизор остановился и медленно выдохнул, очевидно, собираясь с силами перед разговором, который должен был поставить окончательную точку в ночных событиях.

Свет пробивался из-под двери кабинета узкой полосой, лежавшей поперёк коридора, как немой указатель, не оставлявший сомнений, куда нам следует идти. Мы двинулись к нему, стараясь ступать как можно тише, хотя старые половицы всё равно предательски отзывались сухим скрипом.

Дверь кабинета городского головы оказалась приоткрыта. Мы остановились в двух шагах, и ревизор поднял руку, призывая к осторожности. Изнутри доносились приглушённые звуки — быстрый шорох бумаги, скрип выдвигаемого ящика и глухой удар, будто что-то тяжёлое опустили на стол.

Алексей Михайлович осторожно толкнул дверь, и она подалась почти без звука. Кабинет оказался залит мягким жёлтым светом лампы, стоявшей на письменном столе. В его круге видны были раскрытые папки, стопки бумаг и несколько печатей, разбросанных небрежно. Хозяин комнаты уже не заботился о привычном порядке. Шкафы у стены беспомощно распахнули свои дверцы, ящики стола были выдвинуты, а один, перевёрнутый, лежал на полу у ножки кресла, и из него высыпались аккуратно перевязанные пачки документов.

У окна же, спиной к нам, стоял Голощапов. Он не обернулся, продолжая читать лист, что держал в руках, и только спустя несколько секунд медленно положил его на стол.

— Я полагал, что вы всё же появитесь немного позже, — признал он. Звучало это так, будто мы проявили невоспитанность, кинувшись в погоню.

Голощапов повернулся. Его лицо выглядело усталым, но не растерянным, словно он уже успел примириться с неизбежным исходом.

— Господа, — сказал он, слегка поклонившись, — вынужден признать, что ночь выдалась весьма… насыщенной.

Ревизор остановился у стола.

— Прошу вас отойти от документов и не предпринимать более никаких действий, — решительно велел он.

Голощапов стоял у стола, не пытаясь приблизиться к окну или к двери.

— А ведь стоило вам опоздать совсем ненадолго, — снова заговорил он. — Ещё четверть часа, и значительная часть этих бумаг перестала бы представлять какой-либо интерес.

Голощапов усмехнулся едва заметно.

Он, наконец, отошел на шаг, оставляя между собой и столом небольшое расстояние, и опустил руки вдоль тела.

— Вы собирались покинуть город, — продолжил ревизор.

— Я собирался завершить дела, — ответил Голощапов невозмутимо. — Это, как вы понимаете, не одно и то же.

Он на мгновение задержал взгляд на стопке бумаг.

— Вы полагаете, что после сегодняшней ночи всё в городе станет лучше? — хмыкнул Голощапов. — Для кого? Вы разрушаете порядок, господа. Бумаг новых просто не будет, решения будут откладываться, а чиновники станут бояться каждой подписи. Вы называете это очищением, а я называю это страшным долгим сном.

— Государственная служба — это долг, — процедил Алексей Михайлович. — А не торговля решениями.

— Это вы у своего папаши научились такой прыти? — усмехнулся глава.

Ревизор вдруг приблизился к нему, и его движение оказалось столь быстрым и резким, что я осознал происходящее лишь в тот момент, когда его кулак уже влетел в щеку городского головы.

Удар пришелся в цель.

Голощапов покачнулся и коснулся рукой лица, но не сделал ни шага назад. Он выпрямился и медленно опустил руку, принимая случившееся так же спокойно, как и всё происходившее до этого.

Ревизор тяжело выдохнул и поправил перчатку.

— Полагаю, формальности более откладывать не следует, — выдохнув, отрезал Алексей Михайлович и обернулся ко мне. — Прошу засвидетельствовать, что на момент нашего прибытия кабинет находился в беспорядке, шкафы и ящики были вскрыты, а документы совершенно явным образом приготовлены к изъятию.

— Засвидетельствую, — ответил я.

Ревизор снова повернулся к городскому голове.

— Господин Голощапов, объявляю вам, что вы подлежите задержанию до начала следственных действий. Прошу следовать с нами без сопротивления.

Утро встретило уездную управу таким спокойствием, что после вчерашнего бала и ночных событий всё казалось почти нереальным.

Коридоры стояли пустыми, а в кабинетах шла простая и беспощадная работа.

Мы с Алексеем Михайловичем и его отцом вошли в кабинет городского главы. За столом уже сидел Шустров, аккуратно разложив перед собой бумаги и журналы. Ревизор быстро занял место у окна, Михаил Аполлонович остановился у стола. Я устроился чуть в стороне, чтобы видеть всех сразу.

— Господа, приступим к оформлению показаний и описанию изъятых бумаг, — объявил Шустров.

Ревизор раскрыл журнал. Михаил Аполлонович сел и подвинул к себе стопку документов.

— Начинайте протокол. Всё должно быть изложено без пропусков и двусмысленностей, — велел он.

Чем я, собственно, и занялся.

Полицмейстер диктовал обстоятельства задержания, перечислял изъятые документы, аккуратно выговаривая каждое имя и каждую дату. Ревизор время от времени уточнял формулировки, поднимая глаза от журнала и задавая короткие вопросы. Михаил Аполлонович же всё слушал, за всем наблюдал и лишь изредка вставлял замечания.

— Укажите непременно, что бумаги были изъяты при свидетелях, — говорил он.

Когда список изъятых бумаг был завершён, городничий осторожно придвинул к Михаилу Аполлоновичу документ с ещё влажными строками.

— Прошу удостоверить начало следствия, — сказал он.

На столе лежала печать — тяжёлая, с тёмной ручкой, отполированной множеством чужих пальцев. Михаил Аполлонович взялся за эту печать.

— Следствие начинается, — объявил он.

Печать коснулась бумаги.

Ревизор выдохнул и отложил перо, а Иннокентий Карпович Шустров присыпал свежий оттиск песком. Аппаратная война в уезде закончилась так же тихо, как началась сегодняшняя канцелярская работа.

— Господа, — сказал ревизор, закрывая журнал, — дальнейшие действия будут проводиться в установленном законом порядке.