К нам едет… Ревизор 2

Глава 22

Музыка не звучала и никто не танцевал, ведь бал уже успел превратиться из искристого праздника в ожидание развязки. Потому слова Анастасии прозвучали так, будто были сказаны под казенными сводами канцелярии, а не среди свечей, бокалов и зеркал.

Филиппова решительным шагом, держа спину прямо, но при этом словно вовсе забыв про чины и приличия, прошла чуть дальше в зал, встав так, чтобы её могли видеть и слышать все без исключения.

Это и был мой «козырь в рукаве».

Девушка же теперь, не ища поддержки и сочувствия, прожигала взглядом городского главу.

— Ефим Александрович, — процедила она, — вот уж несколько месяцев подряд мою семью принуждают передать наше имение в распоряжение управы.

Я заметил, как пожилой господин в отставном мундире невольно поправил орденскую ленту на груди. Многие присутствующие здесь хорошо знали госпожу Филиппову, а ещё куда лучше — её отца.

— Решения приходят одно за другим, — продолжала Анастасия. — Все бумаги, несмотря на подлое своё содержание, уж конечно, оформлены надлежащим вам образом, подписи на них поставлены, и каждый новый документ лишь узаконивает этот… бардак. Моё поместье готовят к передаче управе под видом административной необходимости.

Госпожа Филиппова перевела дыхание и незаметно сжала руку в кулак. Появившись здесь сегодня, эта скромная девушка, конечно, нервничала. Но я знал, что ею двигало — и знал, что она не сдастся.

— Моя мать, да будет известно этому благородному собранию, не выдержала этого давления и скончалась минувшей весной.

Несколько человек опустили глаза, будто им стало неловко смотреть на девчонку. Да, многие знали ее отца, уважали, но увы — ни у кого из присутствующих не хватило мужества вставить хоть слово против наглых и захватнических действий Голощапова, которого, к тому же, считали ещё и дядюшкой Филипповой.

Однако сочувствие ещё не означало доверия, и это ощущалось отчетливо.

— Когда мама отказала господину городскому главе, — поведала она, — всё это и началось.

Это было первое прямое обвинение, прозвучавшее из ее уст. Несколько гладко причёсанных голов резко повернулись к Голощапову, хотя сам он пока молчал.

— Дмитрий, мой меньшой брат, тяжело болен, — продолжала Анастасия дрогнувшим голосом. — Ему необходимо лечение в столице, однако разрешение на выезд не выдают, выплаты нашей семье по смерти моего батюшки приостановлены до окончательного решения имущественного вопроса.

Люди слушали внимательно, но в их взглядах всё ещё читалось растерянность. Голощапова здесь боялись.

— В бумагах это звучит так, и может даже казаться верным. На деле же вы схватили нас клещами и разрушаете мою семью, — выпалила госпожа Филиппова в сердцах.

Она замолчала, и по залу тут же растекся гул голосов. Часть как будто бы сочувствовала, но были и те, кто выражал раздражение от того, что праздник оказался нарушен чужой трагедией. Люди переглядывались и едва заметно пожимали плечами, признавая её горе. Но даже те, кто сочувствовал девчонке, всё ещё боялись поднять голос в присутствии высшей власти.

Однако постепенно гул стал нарастать, превращаясь в тревожное шелестение сотен тихих реплик. Правда, ни одной разобрать целиком не выходило, но легко угадывалось общее настроение — ожидание ответа городского главы.

Голощапов с безупречной точностью повернулся не к незваной гостье, а к Михаилу Аполлоновичу, реакции которого, разумеется, опасался.

— Ваше превосходительство, — залепетал он, — позвольте прежде всего выразить моё глубочайшее почтение и сожаление, что столь печальное обстоятельство нарушило сегодняшний вечер.

Одной этой фразой глава мигом изменил тон разговора, потому что обратился не к обвинительнице, а к старшему по чину.

— Я искренне скорблю о тяжёлой утрате этой барышни, поскольку ее отец был моим братом, — продолжил Голощапов, слегка повернувшись к залу, но всё ещё не глядя на Настасью Григорьевну. — Подобные несчастья способны омрачить даже самое здравое суждение и заставить видеть угрозу там, где её нет.

Он говорил участливо, без видимых изображая, что трагедия Анастасии — это и его личная драма. Меня он обмануть не мог бы, но не предпочитали ли другие здесь сами закрыть глаза?

— К сожалению, — добавил Голощапов с лёгким вздохом, — семейные имущественные вопросы, особенно если долго не получают должного внимания, нередко оказываются сложны и запутанны, особенно когда речь идёт о значительных владениях и обязательствах перед казной.

Несколько гостей едва заметно кивнули, и я понял: эффект от внезапного появления Настасьи уже сходит на нет, никто не хочет погружаться в эту драму.

— Управление же землями, — продолжал глава, уже обращаясь ко всем присутствующим, — требует соблюдения установленного порядка, иначе нас ждёт немыслимый кавардак. Любое решение принимается исключительно в рамках закона и по предписанной процедуре. Однако, — он поднял палец, — позволю себе заметить, что подобные вопросы решаются посредством надлежащего обращения в управу, а не посредством публичных заявлений на балу в присутствии столь уважаемых гостей и высшей власти.

В зале послышались первые одобрительные возгласы, настроение людей, даже тех, кто изначально проявлял к Филипповой сочувствие, начало склоняться в сторону Голощапова.

— Сударыня, — сказал он наконец, впервые повернувшись к девушке, — если у вас имеются основания для столь серьёзных утверждений, прошу вас представить доказательства. Потому что, как вы метко выразились ранее — это бардак, а бардака в своем ведомстве я не допущу.

Я слушал, пока не вмешиваясь — ловко Голощапов примерял на себя лавры Цицерона.

— Я… — начала Настя и запнулась, после чего попыталась продолжить, — все бумаги… они приходили… одна за другою…

Она говорила уже не так уверенно, как прежде.

— Эти распоряжения… визиты…

Она так и не сумела найти возражение, как ни старалась.

— Видите ли, господа, — мягко вставил кто-то из окружения главы за моей спиной, — бедная девушка слишком взволнована.

Несколько дам сочувственно покачали головами, а один господин вздохнул, словно ситуация стала ему окончательно ясна.

Настя попыталась сказать что-то ещё, однако слова не складывались в связную речь, и её прежняя решимость таяла на глазах у всего зала.

Облегчение расползалось по залу, как тепло от камина, когда огонь уже разгорелся и можно, наконец, перестать думать о холоде. Люди начали двигаться, сперва осторожно, проверяя, позволительно ли нарушить тишину. Но затем все увереннее, и вскоре в воздухе зазвучали привычные светские фразы вполголоса.

— Право, довольно на сегодня треволнений, — услышал я позади себя усталый мужской голос. — Вечер ведь не для судебных разбирательств.

— Совершенно верно, — откликнулась дама рядом, закатывая глаза. — Бедная девушка взволнована, и её можно было бы понять, но это не повод омрачать торжество.

Один из чиновников обратился к распорядителю бала:

— Полагаю, мы могли бы продолжить церемонию, — сказал он негромко. — Его превосходительство проделал столь долгий путь, и не следует лишать гостей обещанного вечера.

У входа несколько дам окружили Анастасию Григорьевну, тихо уговаривая её отойти. Я видел, как её до этого встречали в городе, и про себя даже удивился, что теперь они решили с ней заговорить — ведь раньше страх оказаться таким же изгоем не позволял им и этого. Увы, это было не милосердие или расположение, а лишь желание поскорее покончить с неловкой сценой.

— Сударыня, прошу вас, — говорила одна из них, — вы излишне волнуетесь, пройдёмте в сторону, вам необходимо успокоиться. Не раздобыть ли вам кофею?

Настя, однако, уходить не собиралась. Она стояла на том же месте и тихонько мотала головой, а румянец заливал ей щёки.

Ещё мгновение — и всё действительно закончилось бы, а вечер вернулся бы в привычное русло, словно ничего не произошло. Вернее, я бы так думал, если бы не видел, какое выражение лица теперь у Алексея Михайловича.

Положительно, пора было вмешиваться, пока ревизор не кинулся на радушного хозяина с кулаками.

— Прошу простить, господа, — громко проговорил я, — но не следует спешить с выводами. Поспешность, давайте признаем, редко служит порядку. Речь идёт не о частном споре. Не о случайности. Речь идёт о тщательно выверенной схеме.

Мои слова теперь повисли в воздухе так же тяжело, как прежде слова Насти, и внимание мне было обеспечено.

— Подобные решения, — продолжил я, — принимаются не впервые. Порядок действий повторяется с удивительной точностью, будто следуют установленному образцу. Тому закону, который не записан ни в одном уложении, но утвердился здесь.

Я не называл пока что имён или должностей, но видел, как несколько чиновников едва заметно переглянулись над бокалами, за которые они всё ещё держались.

Разговор снова вышел из-под контроля городского главы. Внимание зала стремительно сместилось от личной и такой якобы неуместной здесь драмы к куда более тревожной мысли о порядке вещей, о жизни всего города.

— Сначала, — продолжил я, — появляются административные нужды, затем приходят бумаги с требованием представить сведения и отчёты. Затем задерживаются выплаты, и владельцам объясняют это временными трудностями или же необходимостью дополнительной проверки.

Один из чиновников, стоявших ближе к окнам, переступил с ноги на ногу и отвёл взгляд в сторону.

— А после этого блокируются разрешения, — добавил я, — и любые попытки обратиться выше по инстанциям оказываются безрезультатными. Ефим Александрович предложил госпоже Филипповой обратиться в управу, прекрасно зная это. Как знает он и то, что потом земля всегда переходит в распоряжение управы, как неизбежный итог длительного процесса.

— Простите, сударь, — раздался негромкий голос сбоку, — вы говорите слишком общо.

Я повернулся и увидел говорившего — этот худой и удивительно загорелый мужчина старался улыбаться, но улыбка выглядела натянутой.

— Общие рассуждения легко принять за совпадения, — добавил он.

— Совпадения редко повторяются столь последовательно, — возразил я.

Мужчина хотел возразить, но не нашёл слов.

— Если потребуется, я назову фамилии, — как бы невзначай обронил я.

Никто не ответил.

Люди стояли неподвижно, не желая нарушить напряжённое молчание и привлечь внимание, и именно поэтому голос, прозвучавший у правой колонны, оказался слышен каждому.

— У меня тоже… — заговорил уже знакомый мне пожилой господин, стоявший чуть поодаль от основной группы гостей. — Поместье… отобрал наш глава. По такому же вот делу, как у вас, Анастасия Григорьевна.

Впервые кто-то здесь произнёс её имя, да ещё вот так, тепло, с поддержкой. Гости повернули головы в его сторону, и в этих взглядах было удивление.

Следом раздался другой голос, уже более уверенный:

— И у меня задержали выплаты.

Теперь люди начали оборачиваться друг к другу.

— Нам отказали в разрешении на выезд, — сказал кто-то сбоку.

— И у нас комиссия приезжала прошлой осенью, — добавил другой голос.

— Сметы-то пересматривали трижды, — раздалось совсем близко.

Реплики звучали негромко, будто люди говорили в воздух, размышляя и сетуя вслух. Ради такого эффекта я и не конкретизировал обвинение. Да, оно звучало общим, а не частным — да и было общей бедой.

Ведь эта тропка была опасной — никаких частных фактов у меня не было на руках. Я ступил на ниву импровизации. Да, я знал, какие беды валятся на головы Настасьи и Митеньки Филипповых, но о других? О других я мог лишь догадаться, а всё-таки это была не моя фантазия. Такого я много видел в 21-м веке, когда для так называемых административных нужд у граждан отнимали землю на «жирных» участках. Предлоги к тому существовали разные, как и инструменты давления.

Надо властям построить дорогу, а дорогая земля ровнёхонько на пути? Вот тебе и одна из десятков причин для выкупа земли не по реальной стоимости, а по цифрам из кадастра. Ну а уж потом волшебным образом надобность в дороге исчезала, а земля продавалась с торгов за бесценок именно тем, кто и заваривал всю эту кашу…

План родился у меня на обрывках услышанных фраз на улицах города. В этих фразах я уловил главное — Голощапов был в числе крупнейших землевладельцев губернии…

Потому-то Ефим Александрович после того, как я изложил поверхностно схему, замолчал. И молчал глава долго, явно выбитый из колеи моими словами. Только лишь когда шепот в зале постепенно превратился в множество перекрывающих один другой разговоров, городской глава взял себя в руки.

Оправившись от тяжелого удара, он поднял руку, намереваясь взять слово, однако его движения теперь почти никто не заметил. Он заговорил, но голос, неожиданно для самого хозяина дома, растворился в шуме разговоров.

Да, общие слова — но они всё ж задели за живое, и этот нерв звенел и набухал. Многие здесь теряли свою землю под подобными надуманными поводами, звучавшими из уездной управы…

— Господа, прошу вас… — проговорил глава, однако слова утонули в новых репликах, и почти никто не обернулся в его сторону.

И именно эта незаметность пуще пушки оповещала: власть над собранием ускользнула из рук Голощапова.

— Раз уж вопрос поднят публично, — перебил я главу, — его следует и решить публично.

А вот мои слова, сказанные с той же громкостью, зал услышал сразу, и шум начал стихать. Люди снова повернулись ко мне.

Если уж я вспоминал про древний Рим в лице Цицерона, то не лишним было бы вспомнить и изречение не менее легендарного Цезаря, который однажды сказал: разделяй и властвуй.

Так вот, сейчас я собирался разделить толпу чиновников и начать властвовать над нею. Если словами о земле я выбил ненадолго почву из-под ног городского главы и развязал себе руки, то теперь настало время вывести Ефима Александровича из игры окончательно.

Я достал из-за пазухи, из сюртука, другие листы — те, на которых делал пометки. Бумага была самой обычной, без гербовых знаков и печатей, но именно этим она и была опаснее всего, потому что не принадлежала ни одному ведомству и не зависела ни от одной канцелярии.

Несколько человек в первых рядах невольно подались вперёд, пытаясь разглядеть, что это я держу в руках.

— Отмечу, — громко продолжил я, — что работа сей схемы была бы невозможна без выстроенной системы подпольной бюрократии. Позвольте же изложить порядок происходящего. Выслушайте и поймёте, что слова мои нисколько не общие, они касаются каждого.

Несколько человек в толпе вздрогнули, поняв мои слова как обвинение. Что ж, возможно, им виднее. Я тем временем развернул свои листы, но говорил свободно, не смотря в них.

— Отчёты исправляются в канцелярии, — продолжал я ровно. — Сметы пересматриваются и завышаются, после чего появляются работы, которых никто не видел. Ранее мы с вами установили виновного в лице гласного думы Мухина. Однако смею заверить, что подобные манипуляции были бы, как и другая масштабная работа, невозможны в исполнении одного-единственного исполнителя.

Я почти что повторял слова и Мухина, и Голощапова, и, может, только потому под онемелое молчание собравшихся продолжал говорить. Один из чиновников вылупил глаза и открыл всё же рот намереваясь возразить, но я остановил его, вытянув ладонь.

— Полно, я говорю сейчас! — пресек я его попытки и вернулся к сути вопроса. — Исправление отчётов, как мы уже выяснили, проходит через канцелярию под наблюдением гласного думы. Но вот согласование этих смет обеспечивается при содействии городского главы.

Я переходил к основным пунктам своей обличительной речи. Когда я впервые установил, что глава формально не участвует в схемах отмывки, уже стало понятно, что Голощапов отнюдь не белый и пушистый кролик. Нет, он самый что ни на есть удав, как раз-таки и пожирающий кроликов — жителей, подвластных его управе.

И очевидно, что если интерес Голощапова не касается финансов, то он касается более возвышенных благ. И точно так, как сам Голощапов прикрывал Мухина и его канцелярию, так и сама канцелярия давала зелёный свет манипуляциям, в результате которых многие землевладельцы лишались своих земель…

Рука руку моет. Это выражение знали в древнем Риме, знали и на Руси.

В зале после моих слов стало заметно свободнее вокруг Голощапова, как возле Мухина с четверть часа назад.

— Проверки и комиссии оформляются через соответствующие учреждения, — добавил я, — с участием должностных лиц, чьи фамилии известны и зафиксированы.

Ну а потом я перешел в решительную атаку.

— Нынче ревизией составлены списки землевладельцев, в том числе здесь присутствующих, которые пострадали от подобного безобразия и вольности управы. И теперь все те, кто присутствует в этих списках, вправе рассчитывать на компенсацию утраченного…

И уже после этих слов гостей бала буквально прорвало. Я не ошибся в своей ставке — здесь были те, кто обманным способом лишился своей земли. Заслышав о неких компенсационных списках, люди занервничали, понимая, что если их там нет, то ничегошеньки они уже не получат.

— Простите великодушно, но я не знал о том, что нужно подавать на компенсацию…

— И я не знал!

— А можно ли подать прямо сейчас? — послышалось со всех сторон. — Вот и стол есть, а не подготовить ли бумагу с расширенным, позволите ли сказать, списком?

— Добавьте наши имена, ваше превосходительство!

Люди не скрывали беспокойства, боясь не успеть. Боясь окончательно остаться не у дел.

— Это клевета! — в то же время раздался резкий голос. — Бредни сумасшедшего!

— Вы не имеете права! — поддержал другой.

Лютов-младший, всё ещё стоявший рядом со мной, вздрогнул, я же и бровью не повёл. Это началось то разделение, на которое я, по сути, и рассчитывал. Зал теперь же разбивался на два лагеря, будто по две стороны невидимой баррикады — тех, кто пострадал от произвола, и тех, кто его сотворил.

Шум начал расти, зазвучав иначе, в нём слышались оправдания, возмущение и страх, смешанные в один беспорядочный поток.

— Прошу, господа и дамы, соблюдать порядок! — попытался вклиниться Голощапов

Казалось, остановить эту волну уже было невозможно. Но стоило мне снова заговорить, как все внимание вновь оказалось приковано к моим словам.

— Полагаю необходимым задержать присутствующих до выяснения обстоятельств, — отрезал я.

И вот тут, что называется, начался последний акт марлезонского балета. Толпа окончательно разделилась пополам. Те, кто имел за собой вину, недолго думая начали разбегаться кто куда.

Кто-то ещё только оглядывался, а кто-то, подхватив супругу под ручку, пробирался к выходу из зала. К крыльцу, на волю, к каретам!

Взгляды тех, кто остался нам месте, устремились к полицмейстеру Шустрову, мигом оказавшемуся в центре внимания ещё большему, чем в тот момент, когда его люди окружали Мухина.

Я видел, как он медленно провёл рукой по подбородку, обдумывая услышанное и пытаясь отыскать выход. Но выхода теперь не существовало. В лице Иннокентия Карповича смешались растерянность и напряжённый расчёт, и было видно, что он ясно понимает: никакой шаг не будет для него лёгким и приятным.

— Господа… — начал было он, но никто не слушал.

Время каких бы то ни было слов осталось позади, теперь полицейскому начальнику следовало определяться, на какой стороне баррикады он сам.

И свой выбор Шустров сделал.

— До выяснения обстоятельств, — громогласно объявил он, — никому зал покидать не дозволяется!

Слова эти, правда, немного запоздали. Невиновные и так не собирались никуда уходить и всё ждали составления новых списков, а вот виновные разбегались, как тараканы с кухни, когда хозяйка посреди ночи включила свет.

Но в эту минуту городовые, надо отдать им должное, сработали исправно: рассредоточившись, они закрыли двери зала и заняли места у трех больших окон.

Несколько обвинённых попытались пробиться вперёд, обращаясь то к Голощапову, то к Михаилу Аполлоновичу.

— Ваше превосходительство, прошу вмешаться! — раздался взволнованный голос. — Это ошибка!

Однако ответа не последовало.

Моя часть выступления подошла к концу, и, по сути, теперь все зависело от одного человека…

Михаил Аполлонович был готов. Он осмотрел зал, задержав взгляд сперва на «беглецах», потом на Голощапове, а после этого на Алексее Михайловиче, который стоял рядом со мной, заметно бледный, и на отца не смотрел, а будто бы что-то или кого-то искал среди зала. Об этой части своего плана ни он, ни Михаил Аполлонович не имели понятия.

— Господа, — заговорил тогда Михаил Аполлонович, — вынужден признать, что обстоятельства вечера приняли совершенно иной оборот. Подпись под итогами ревизии сегодня поставлена не будет. Предварительные выводы подлежат пересмотру. Ревизия продолжается. По представленным же обстоятельствам надлежит начать официальное следствие.

— Господи всемилостивый… — прошептала рядом со мной одна из дам.

В этот момент каждый думал о себе — кто о городовых, кто о списках, кто о полезных знакомствах, на глазах превращающихся в клеймо. И никто не смотрел на Голощапова. Взгляд главы скользнул по залу, задержался на городовых, затем на ревизоре — и, наконец, остановился на столе, где лежали бумаги ревизии.

Толстая папка с документами лежала на зелёном сукне почти небрежно, будто забытая посреди торжества, однако теперь она казалась центром внимания главы.

Ефим Александрови, покраснев до корней волос, смотрел на неё так, словно видел перед собой приговор, и в этот момент я понял, что решение им уже принято.

Он неожиданно быстро двинулся к столу и схватил папку обеими руками, прижав её к груди так крепко, будто в ней, как в игле Кащеевой, была всё его жизнь.

Кто-то ахнул, но большинство гостей ещё не успели понять, что происходит.

Голощапов развернулся и почти сразу направился куда-то в угол зала, где за тройной, похожей на знамя портьерой с кистями оказалось спрятано ещё одно, узкое окно. Толкаясь, забыв об этикете, он как раненый сайгак проскакал по залу и… выпрыгнул в створку бочком.

— Господин городской глава! — раздался над собранием голос Михаила Аполлоновича.

Но было поздно.

Я успел сделать несколько шагов следом, но расстояние между нами оказалось слишком значительным