К нам едет… Ревизор 2

Глава 20

Голощапов вышел вперёд и остановился у стола, положив ладонь на край скатерти. Он оглядел зал, будто проверяя, все ли взгляды обращены к нему.

— Господа, — начал он, легко поклонившись, — благодарю за честь видеть вас сегодня в моём доме. Для нашего уезда нынешний вечер имеет особое значение.

Раздались аплодисменты.

— Последние недели мы все жили в ожидании важного события, — степенно и звучно продолжил глава. — И ныне можем с удовлетворением сказать, что испытание выдержано. Мы всегда были открыты для взоров и никогда не уклонялись от проверки. Напротив, мы сами заинтересованы в том, чтобы порядок в уезде поддерживался должным образом и служба исполнялась честно.

Он сделал короткую паузу и посмотрел в сторону ревизора с подчеркнутым благорасположением.

— Позвольте выразить искреннюю благодарность господину ревизору за внимательность, усердие и паче всего за беспристрастие, с которыми была проведена проверка.

Раздались новые аплодисменты.

— За последние недели нам довелось услышать немало разговоров, — продолжил Голощапов, когда одобрительный шум стих. — Были и тревожные слухи, и преувеличенные опасения, и даже, позволю себе сказать, недоброжелательные толки.

Он слегка развёл руками, словно отмахиваясь от чего-то несущественного.

— Но всё это лишь толки. А проверка показала, что порядок в уезде поддерживается, учреждения действуют исправно, а служащие исполняют свой долг.

— Верно сказано, — негромко произнёс кто-то из гостей, и рядом поддакнули, зашептались.

— Мы благодарны судьбе за возможность подтвердить это не словами, но делом, — продолжил тем временем вещать Голощапов. — Слухи не подтвердились, и попытки очернить наш край оказались беспочвенными. Настало время подвести итог и придать всему сказанному официальный вид, — он указал на папку с бумагами на столе. — Отчёт о проведённой проверке подготовлен, и ревизия подходит к своему завершению.

Аплодисменты прозвучали громче прежнего. На лицах присутствующих было заметно облегчение, напряжение последних недель окончательно растворялось в праздничной приподнятости всего уездного общества.

Голощапов же после этих слов повернулся к Михаилу Аполлоновичу.

— Позвольте пригласить вас, милостивый государь, — сказал он, указывая на стол, — поставить подпись под итоговым документом и тем самым завершить труд, столь важный для нашего уезда.

Папку раскрыли с осторожностью. Один из слуг подвинул стол ближе к свету, другой ловко разложил листы так, чтобы первый лежал прямо перед Михаилом Аполлоновичем. Бумага тихо зашуршала под его пальцами.

Я видел строки издалека, как и аккуратные подписи внизу предыдущих листов. Там же стояла деревянная печать. Всё было приготовлено заранее, тщательно и безукоризненно.

Слуга выступил вперёд и с поклоном подал перо. Другой поставил рядом чернильницу, подвинув её точно под руку Михаила Аполлоновича.

— Прошу покорно…

Этот жест выглядел почти церемониально. Я мельком подумал, что Голощапов, может быть, и следующим шагом придумал что-то особенное, преувеличенное, помпезное. Или же все просто пустятся на радостях в пляс, не сходя с места?

Перо в свете свечей казалось вырезанным из кости, а чернила в гранях стеклянной чернильницы мерцали тёмным, таинственным отблеском.

В зале стало совершенно тихо. Разговоры оборвались, шёпот исчез, и теперь слышно было лишь редкое покашливание. Десятки взглядов устремились к столу, к руке, в которой уже лежало перо.

Михаил Аполлонович же не спешил. Он опустил взгляд на бумаги и некоторое время молча читал первые строки, хотя было ясно, что содержание ему давно известно — да здесь никто и не ждал, что он станет тратить время на чтение. Все ожидали немедленного завершения трудного дела и потому так и застыли в своих позах, будто в театральной мизансцене. Лицо его превосходительства Лютова оставалось спокойным.

Я заметил, как он чуть медленнее обычного вдохнул и провёл пером по воздуху, примеряясь к движению, которое должно было завершить всё происходящее. Тишина стала звенящей, если бы сейчас кто-то уронил хотя бы страусиный веер, это было бы подобно грому небесному.

Рядом с Лютовым застыл Голощапов. Он больше не улыбался так широко, как прежде, но по всему его виду было заметно: он вполне уверен в результате. Глава даже позволил себе отступить и сложил руки за спиной.

— Прошу, милостивый государь, не будем более задерживать господ.

Михаил Аполлонович слегка кивнул, опустил перо в чернила. Чернила блеснули на кончике пера, тяжёлой каплей готовые коснуться листа.

Перо потянулось к бумаге.

Я понял, что если промолчу ещё секунду, говорить уж будет поздно.

— Прошу слова, — сказал я громко, выходя вперед.

Перо в руке Михаила Аполлоновича замерло, а по залу пронёсся короткий гул удивления и недовольства.

— Простите?.. — негромко произнёс кто-то из гостей.

— Что это значит? — донеслось с другой стороны.

Но больше никто ничего не добавил, удивление не переросло в ропот. Михаил Аполлонович же медленно поднял голову и посмотрел на меня поверх бумаг.

— Вы желаете что-то сообщить? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Осмелюсь просить позволения обратить ваше внимание на один документ, имеющий отношение к предмету проверки.

Я двинулся к столу, чувствуя на себе десятки взглядов, и остановился рядом с Михаилом Аполлоновичем.

— Удачи, братец, — сказал он, почти не шевеля губами и для виду огладив ус.

Я улыбнулся кончиками губ и заговорил.

— Позвольте лишь сопоставить бумаги.

Я вынул из внутреннего кармана сложенный лист и положил его на стол рядом с официальным отчётом.

— Что это у вас? — резко спросил Голощапов с нетерпением.

— Бумага, составленная в уездной канцелярии, — сухо ответил я. — Имею честь просить взглянуть на неё вместе с представленным отчётом.

Михаил Аполлонович протянул руку и взял лист. Он молча пробежал глазами строки, затем перевёл взгляд на один из документов, прикрепленных к общему отчету, подлежащему подписи.

— Позвольте, — он повернул оба листа так, чтобы их мог видеть стоявший рядом глава.

Я указал на нижнюю часть бумаги.

— Прошу обратить внимание на печать.

Несколько человек невольно наклонились ближе. Седой господин протянул руку, взял первый лист, затем второй, поднёс их к свету и долго рассматривал.

— Печать уездной канцелярии, — объяснил я. — Несомненно, подлинная.

— Совершенно верно, — подтвердил седой, внимательно вглядываясь. — Оттиск совпадает.

— Один уезд, — сказал я. — Одна печать и один отчёт. Но содержание документов различно.

В зале зашумели.

— Как это возможно?

— Позвольте взглянуть…

— Не может быть…

Листы переходили из рук в руки, и с каждым новым взглядом шёпот становился всё громче. Люди подносили бумагу ближе к свечам, сверяли строки.

Михаил Аполлонович стоял неподвижно, всё ещё держа перо в руке. Затем он медленно вернул его в чернильницу, не отрывая при этом взгляда от документов.

После того как бумаги обошли несколько рук и вернулись на стол, в зале воцарилась гробовая тишина, уже не имевшая ничего общего с торжественностью. Люди стояли неподвижно, ожидая, что кто-то объяснит произошедшее и поскорее вернёт вечер в прежнее русло.

Я чувствовал на себе десятки взглядов.

— Позвольте продолжить, — заговорил я, обращаясь к Михаилу Аполлоновичу. — В моём распоряжении имеется письменное обращение, имеющее прямое отношение к изложенному.

Тот посмотрел на меня так, словно ничего подобного прежде не слышал. Так, как смотрел, когда только приехал сюда и использовал каждый момент, чтобы отчитать и приструнить сына, а вместе с ним и его помощника. Я, держа спину прямой, вынул ещё листы, развернул их и положил рядом с остальными бумагами.

— Жалоба аптекаря уездной аптеки, — озвучил я. — Составлена письменно и подписана собственноручно.

Седой господин снова первым потянулся к бумаге, но Михаил Аполлонович остановил его лёгким жестом.

— Позвольте, господа, нет нужды вам приглядываться, я сижу удобно и прочту вслух для всех, — он взял лист.

Больше не выпуская этих листов из рук, он откашлялся и начал читать:

— «Имею честь донести, что фактическое наличие лекарственных средств в уездной аптеке не соответствует данным, представленным в отчётных книгах…»

В зале зашевелились. Михаил Аполлонович, однако, пауз не делал:

— «Лекарства поступают в меньшем количестве, нежели значится по ведомостям, и при проверках от аптекаря требуют подтверждать наличие препаратов, фактически отсутствующих…»

Я видел, как несколько дам обменялись тревожными взглядами. Лютов-старший зачитывал ровным, хорошо поставленным голосом, вовсе не повышая тона, но казалось, что каждое его слово гремит в полном зале всё громче.

— «На меня неоднократно оказывалось давление с требованием не поднимать вопроса о несоответствии отчётных сведений действительности…»

Михаил Аполлонович чуть поморщился, глядя туда, где рука аптекаря дрогнула, затем дочитал:

— «Полагаю своим долгом уведомить об изложенном, дабы предотвратить возможные последствия для жителей уезда, нуждающихся в медицинской помощи…»

Михаил Аполлонович, хмыкнув, медленно опустил лист.

В зале раздался шепот.

— Не может быть…

— Недостача лекарств?

— Да что, господа. Вероятно, недоразумение, — поспешно объяснил один из чиновников. — Частный случай, господа. В любом учреждении возможны мелкие несоответствия.

— Совершенно верно, — поддержал другой. — Аптекарь, должно быть, преувеличивает значение текущих хозяйственных затруднений.

— Поставка лекарств всегда дело непростое, — добавил третий. — Особенно в провинции.

Они уже торопились, перебивали друг друга, объяснение пытались найти немедленно. Попытки объяснить жалобу аптекаря ещё не успели стихнуть, когда я снова заговорил.

— Прошу простить, господа, — произнёс я спокойно, — но жалоба аптекаря не является единственным письменным свидетельством.

Я указал на второй документ, уже лежавший рядом с остальными.

— Письменные показания уездного доктора господина Татищева, — сказал я, слегка отступая в сторону. — Составлены и подписаны собственноручно.

— Татищева? — переспросил кто-то из гостей, будто такой поворот был невозможен по определению.

— Да, — подтвердил я. — Уездного доктора, заведующего городской больницей.

Михаил Аполлонович подхватил и этот лист, не выпуская прочтённых.

— Позвольте, — сказал он и начал читать. — В таком случае продолжим. Итак… «Имею честь свидетельствовать, что отчётные документы ряда уездных учреждений подвергались исправлению перед направлением на подпись…»

В зале прокатился негромкий вздох.

— «Исправления вносились в цифры и сведения о снабжении учреждений, включая больницу и аптеку…»

Шёпот усилился, но Михаил Аполлонович продолжал читать, не поднимая глаз от бумаги.

— «Оригинальные сведения заменялись исправленными копиями, после чего документы представлялись на подпись… Согласование отчётов происходило через уездную канцелярию».

— Через канцелярию?.. — переспросил кто-то изумленно.

Достопочтенное собрание тут же принялось искать кого-то взглядом. Мухин, всё это время державшийся в тени, аж весь вздрогнул.

— Значит, это не случайность… Это уже не частный случай…

Шёпот перекатывался по залу, становясь всё громче. Люди переглядывались, приближались к столу, пытаясь убедиться, что им всё это не почудилось.

Михаил Аполлонович же опустил лист и медленно поднял взгляд.

— Как это возможно? — произнёс он уже громче. — Кто имел доступ к этим документам?

Я прекрасно знал, что в документах и аптекаря, и доктора прописаны конкретные фамилии и должности. Однако этого не могли знать присутствующие. И Михаил Аполлонович, уже раз прочитавший бумаги, теперь искусно этим неведением манипулировал.

Никто ему, однако, не ответил.

— Я задал вопрос, господа. Кто участвовал в их исправлении? — продолжил он.

Несколько чиновников отвели глаза. Один из них нервно поправил галстук, так что булавка съехала набекрень, словно ему стало тяжело дышать.

— Кто подписывал представленные бумаги? — спросил Михаил Аполлонович.

Ответа снова не последовало. Чиновники, как нашкодившие школяры, мялись, так неожиданно с разных концов зала слышен был скрип ботинок о паркет. Взгляды гостей постепенно начинали сходиться в одной точке. Медленно, один за другим, они начали обращаться к Голощапову.

Голощапов стоял неподвижно ещё несколько мгновений после того, как последние слова Михаила Аполлоновича затихли в зале. Он теперь уже не казался хозяином праздника. Затем, сумев взять себя в руки, он шагнул вперёд и склонил голову.

Но только на секунду.

— Позвольте мне сказать несколько слов, — уверенно начал он.

Городской глава теперь смотрел прямо на Михаила Аполлоновича.

— Сказанное здесь стало для меня не меньшей неожиданностью, чем для всех присутствующих, — продолжил он. — Я глубоко потрясён услышанным и не могу скрыть своего возмущения. Глубочайшего возмущения, господа… и дамы.

Чиновники в зале зашевелились, не понимая, как реагировать на эти слова своего начальника.

— Все годы службы я стремился исполнять свой долг честно и по совести, — для пущей убедительности Голощапов положил ладонь на грудь. — Если же в делах уезда всё же допущены злоупотребления, то уверяю вас, милостивые государи, они произошли без моего ведома. Документы, представленные на подпись, поступают ко мне в установленном порядке, — продолжил он. — Я подписываю их, полагаясь на работу подчинённых и на достоверность сведений, прошедших надлежащие инстанции.

Последовал очередной виток перешептываний, в котором было отчетно слышно одно-единственное слово: «канцелярия».

— Служба устроена так, что один человек не может проверять каждую строку, — добавил Голощапов. — Для того и существуют канцелярии, комиссии и согласования.

Он медленно обвёл взглядом зал.

— Финансовые и отчётные дела уезда находятся в ведении гласного думы Александра Сергеевича Мухина и уездной канцелярии. Именно через эти учреждения проходят документы до того, как попадают ко мне на подпись. Если в бумагах имели место исправления, то… — на мгновение он всё же замялся, но сделал вдох и продолжил: — То я сам заинтересован в том, чтобы виновные были установлены и понесли должное наказание.

Голощапов говорил всё увереннее, словно вновь находил опору под ногами.

— Я служил уезду многие годы и всегда действовал ради порядка и благополучия жителей, — продолжал он. — Никогда не допускал злоупотреблений и… будьте уверены не потерплю их впредь.

Последние слова прозвучали твёрдо, почти властно. В зале воцарилось странное облегчение, будто присутствующие получили объяснение, за которое можно было ухватиться.

Внимание толпы медленно, но неотвратимо смещалось к Мухину, и тот это почувствовал раньше, чем кто-либо решился произнести хоть слово.

Гласный стоял неподалёку, держа в руке недопитое шампанское, и на его лице ещё сохранялась привычная светская улыбка, правда, теперь она казалась неподвижной и немного покосившейся, как плохо закреплённая маска. Он делал вид, будто рассматривает узор на ковре, а происходящее не имеет к нему прямого отношения.

Голощапов тоже не спешил. Вот он поправил перчатку на левой руке, вот медленно провёл взглядом по залу и только затем повернулся к Мухину. Поворот был настолько демонстративным, что несколько человек рядом с гласным невольно отступили, так что вокруг Александра Сергеевича образовалась своего рода полоса отчуждения.

— Господин гласный, — заговорил Голощапов так, будто обращался к старому знакомому, — прошу вас разъяснить присутствующим некоторые обстоятельства.

Мухин медленно поднял глаза, улыбка на его лице стала ещё тоньше.

Голощапов продолжил громче, обращаясь ко всему залу сразу.

— Насколько мне известно, — сказал он, — ведение финансовых дел уезда, контроль отчётности и взаимодействие с канцелярией находятся в сфере вашей непосредственной деятельности. Вы курируете согласование отчётов учреждений, следите за их своевременным представлением и, разумеется, имеете полное представление о порядке их прохождения.

Он перечислял обязанности почти педантично, делая короткие паузы между фразами.

— Скажите, пожалуйста, — продолжил Голощапов, — каким образом могли появиться два документа с одной печатью и различным содержанием, если их согласование проходило через канцелярию? Кто отвечал за их проверку и утверждение? И кто, в конечном счёте, курировал работу канцелярии в данном вопросе? Заметьте, господин гласный, что моей печати нет на том документе, в котором содержатся, как мы здесь сейчас понимаем, недостоверные сведения…

Пока Мухин молчал, вокруг него продолжала образовываться пустота. Люди, стоявшие рядом, отступали, освобождая пространство. Несколько чиновников переглянулись, один из них поправил манжеты и отвёл взгляд, будто внезапно вспомнил о неотложных делах в противоположном конце зала.

Мухин не ответил сразу. Гласный поставил бокал на столик рядом с собой и только потом заговорил.

— Господа… — начал он. — Полагаю возможным предположить, что имело место некоторое недоразумение, связанное с особенностями отчётной работы, которая, как вам известно, отличается значительной сложностью и требует участия многих лиц и учреждений.

Фраза вышла длинной и вязкой, как густой сироп. Я поймал себя на том, что уже знаю, куда именно ведёт эта дорога из слов. Мухин не оправдывался напрямую, а словно раскладывал перед слушателями мягкую подушку из формулировок, на которую надеялся уложить всю тяжесть вопроса.

Я же должен был проконтролировать, чтобы ничего этого у него не вышло.

От автора:

Я всю жизнь служил природе, и она дала мне второй шанс и Систему. Молодое тело, древний лес и путь, о котором я даже не мечтал. Появление нового Друида https://author.today/reader/558635/5287477