К нам едет… Ревизор 2

Глава 17

К вечеру город заметно переменился, и стоило нам выйти из гостиницы на крыльцо, как стало ясно, что уезд, забыв каждодневные горести, буквально живёт ожиданием праздника. По мостовой одна за другой катились кареты высоких гостей.

Алексей Михайлович стоял рядом со мной молча и, несмотря на вечернюю прохладу, всё время теребил перчатки, будто не находил им места, но надевать не надевал. Он только что вернулся от Михаила Аполлоновича, которого мы, собственно, ждали на крыльце.

— Отец склонен закрыть ревизию, — прошептал ревизор, не глядя на меня.

Я кивнул, наблюдая, как мимо проезжает очередной экипаж.

— Прогулка и ему пойдёт на пользу. Следуйте маршруту, Алексей Михайлович.

— Дай бог, чтобы всё у нас таки получилось… — так же тихо ответил тот.

В этот момент двери гостиницы распахнулись, и на крыльцо вышел Михаил Аполлонович. Он был одет с безупречной аккуратностью, в новом сюртуке и светлом жилете. По его довольному выражению лица я видел, что он ожидал приятное светское мероприятие, а не на решающий разговор.

— Господа, не заставляйте даму ждать, — сказал он с лёгкой улыбкой. — В уезде сегодня, кажется, праздник, и было бы неловко опоздать.

Михаил Аполлонович оглядел улицу с явным удовольствием, словно наслаждался оживлением города.

— Надо признать, поездка вышла весьма полезной, — добавил он. — Порядок в уезде налицо.

Алексей Михайлович потупил взгляд, щеки его раскрасились румянцем, а я лишь кивнул, не вступая в спор.

— Карета готова, — сказал я.

Михаил Аполлонович удовлетворённо кивнул и направился к экипажу первым, продолжая что-то говорить о гостях, музыке и танцах. Его лёгкий тон звучал особенно странно на фоне напряжения, которое мы с ревизором старались не показывать.

Когда он отвернулся, Алексей Михайлович на мгновение встретился со мной взглядом, как мне показалось, обреченным.

Я же едва заметно подмигнул ему в ответ.

Перед тем как лакей распахнул дверцу экипажа, я задержался у подножки и, склонившись к кучеру, негромко спросил:

— Всё ли в силе, братец?

Он не повернул головы, лишь чуть наклонился вперёд, будто поправляя вожжи, и так же тихо ответил:

— Всё как условлено, сударь.

Михаил Аполлонович уже устраивался внутри и, кажется, вовсе не придал этому обмену словами никакого значения, что меня вполне устраивало. Все же подобные разговоры и не должны привлекать лишнего внимания.

Мы заняли свои места, лакей захлопнул дверцу, и карета тронулась с места. Не прошло и минуты, как Михаил Аполлонович слегка поморщился и провёл рукой по обивке сиденья.

— Признаться, экипаж уездный мог бы быть и лучше, — сказал он с лёгкой досадой. — Рессорный-то ход, кажется, помнит ещё времена Екатерины.

Кучер, услышав замечание через приоткрытое окошко, ответил почти виновато:

— Все лучшие кареты нынче разобраны, ваше превосходительство. К балу господа готовятся, вот и разобрали, что было приличного.

Отец ревизора усмехнулся и откинулся на спинку сиденья.

— Что ж, это даже похвально. Значит, умеют у нас в провинции ценить светскую жизнь.

Он на мгновение задумался, затем оживился и заговорил уже с явным удовольствием, будто сама поездка напомнила ему о чём-то приятном.

— Помню, как в молодости, ещё при службе в столице, меня однажды пригласили на бал в доме князя Юсупова, — сказал он, слегка улыбаясь. — Представьте себе зал, освещённый сотнями свечей, музыка гвардейского оркестра, и полк гусар, которые танцуют мазурку так, будто завтра же им идти в атаку.

Михаил Аполлонович негромко рассмеялся собственному воспоминанию.

— Тогда я впервые понял, что бал — это не только танцы, но и служба, только иного рода. Там решаются судьбы — и не хуже, чем в канцеляриях.

Алексей Михайлович слушал молча, а я отметил про себя, как легко его отец перешёл от жалобы на экипаж к воспоминаниям о столичных балах. Для него, видно, всё происходящее было лишь приятным продолжением давно привычной жизни.

— Признаюсь, — продолжил он уже серьёзнее, — визит в этот уезд произвел на меня благоприятное впечатление. Люди стараются, порядок соблюдается, серьёзных нарушений я не увидел. Хорошо здесь народу живётся. Так что, думаю, ревизию следует завершать со спокойным сердцем.

Парадный сюртук на плечах Алексея Михайловича снова встал странным углом, хотя он и старался сохранять прежнюю сдержанность. Несколько раз он собирался что-то сказать, но каждый раз останавливался, заранее зная, чем закончится любой прямой спор.

— Возможно, — все-таки решился ревизор, — кое-какие бумаги всё же следовало бы изучить внимательнее…

Отец посмотрел на него почти ласково, как на молодого человека, который слишком серьёзно относится к службе.

— Алексей, — мягко сказал Михаил Аполлонович, — служба требует не только усердия, но и меры. Не всякое несовершенство просит громкого разбора.

Ревизор кивнул, хотя по тому, как он отвёл взгляд к окну, было видно, что согласие это далось ему нелегко. Я не стал вмешиваться и позволил разговору сделать паузу, затем вставил нейтрально, возвращая беседу к более безопасной теме:

— Бал обещает быть многолюдным, ваше превосходительство. Весь уезд, кажется, сегодня собирается там.

Предмет я выбрал верно, Михаил Аполлонович сразу оживился и одобрительно кивнул.

— Именно так и должно быть. Праздники ведь нужны людям не меньше, чем проверки.

Он перевёл взгляд на меня и улыбнулся.

— Вы, признаться, разумный писарь. Умеете вовремя и о приятном сказать.

Я склонил голову в знак благодарности. Карета в это время начала замедлять ход, и по глухому гулу колёс стало ясно, что мы приближаемся к мосту.

Разговор затих, и в короткой паузе Алексей Михайлович встретился со мной взглядом. Напряжение между нами стало почти ощутимым.

Михаил Аполлонович, заметив молчание, усмехнулся и сказал примирительно:

— Не стоит переживать, молодые люди, ни из-за бала, ни из-за проверки. Всё идёт своим чередом.

— Что было на балу — останется на балу, — мне вспомнилась старая как мир фраза из двадцать первого века.

Михаил Аполлонович, хотя, надо думать, ни разу её не слышал, теперь одобрительно хмыкнул и даже слегка рассмеялся.

— Вот именно. Грамотный писарь, говорю же!

Улица постепенно становилась уже, дома отступали плотнее друг к другу, и колёса кареты уже не катились по ровной мостовой, а шуршали по утоптанной колее.

Мост приближался стремительно.

Михаил Аполлонович, лишь изредка поглядывавший в окно, вдруг подался вперёд и с неожиданной удовлетворённостью выдал:

— Дороги-то, признаться, выглядят весьма сносно. Я ожидал от уездного города куда более печального зрелища.

Я подметил, что этот опытный чиновник привык видеть худшее и потому умел ценить даже и посредственное, как признак порядка. Его похвала прозвучала небрежно, почти между делом. Однако в этих словах уже чувствовалась опасная снисходительность высшего чиновника, склонного судить о целой системе по первому же впечатлению. Ревизор напротив заерзал на сидушке, так ему претили эти слова и хотелось поспорить.

Карета тем временем плавно повернула и стала замедлять ход. Сквозь приоткрытое окно потянуло влажной речной прохладой, и вместе с этим запахом до нас донёсся негромкий окрик кучера.

— Сейчас мост будет, ваше превосходительство, — предупредил он, обернувшись через плечо. — Тут осторожнее поедем.

Лошади послушно перешли на другой шаг, и уже через мгновение колёса коснулись настила. Сначала звук был глухим и равномерным, затем к нему примешался скрип досок, протяжный и жалобный. Карета покачивалась мерно, с убаюкивающей монотонностью, и эта песня длилась ровно до того мгновения, пока одна из досок не встретила колесо резким провалом.

Удар оказался внезапным и таким сильным, что карету резко подбросило. Меня кинуло вперёд, я едва успел ухватиться за край сиденья, а Михаил Аполлонович, потеряв равновесие, ударился плечом о противоположную стенку и с приглушённым возгласом откинулся назад. На тёмном сукне его сюртука мгновенно расползлось пятно дорожной грязи, оставленное влажной доской. Последнее, казалось, поразило его не меньше самого толчка.

— Что это такое⁈ — зашипел он.

Кучер мгновенно натянул поводья, лошади фыркнули и остановились, а сам он поспешно обернулся, приподнимая картуз и почти склоняясь в извинении.

— Виноват, ваше превосходительство, не заметил ямы, — заговорил он торопливо, кивая и оправдываясь. — Тут, на мосту, часто трясёт, доски просели, да и вода подмыла снизу. Оно так…

— Часто трясёт? — возмущенно переспросил Михаил Аполлонович. — Вы полагаете, это достойное объяснение?

Кучер поспешно закивал, пытаясь удержать шаткое равновесие между правдой и страхом.

— Привыкли уж, ваше превосходительство… каждый день ездим, всякий знает, что здесь осторожнее надо, — пробормотал он, надеясь, что привычность и проистекающая из неё заурядность сама по себе станет оправданием. — Простите покорно, не хотел причинить беспокойства. Оно ведь так, каждый раз дыру-то всё латают… но не чинят!

Но эти слова лишь усилили раздражение. Михаил Аполлонович отряхнул рукав, на котором уже успела подсохнуть грязь.

— Если вы привыкли к подобному беспорядку, это ещё не означает, что к нему должны привыкнуть остальные. За подобную небрежность наказывают. И весьма строго.

Последние слова прозвучали как приговор для перепуганного мужика. Кучер опустил взгляд и крепче сжал поводья, ожидая продолжения, которое могло оказаться для него весьма серьёзным.

Я понял, что разговор рискует свернуть в привычное русло, когда накажут стрелочника, и потому вмешался сразу.

— Позвольте, — вмешался я. — Виноват здесь не кучер — вы посмотрите, Михаил Аполлонович, ведь и объехать негде было. Думаю…

Михаил Аполлонович перевёл на меня взгляд, в котором ещё сохранялась искра раздражения. Однако вместе с ней уже появилось и внимание человека, привыкшего слушать доводы.

Я подался к дверце и, обернувшись, предложил:

— Думаю, будет разумно выйти и взглянуть на место удара.

Ревизор, до сих пор всё ещё сжимавший край сиденья после толчка, сразу же кивнул, словно мог ожидать именно этих слов. Хотя ещё секунду назад наверняка хотел только сорвать гнев на кучере да и мчать себе дальше.

— Совершенно верно, — поддакнул Алексей Михайлович. — Иначе как же судить, не вслепую.

Михаил Аполлонович задержался на мгновение, глядя на пятно грязи на рукаве.

— Пожалуй, вы правы. Оглядимся.

Кучер поспешно спрыгнул на землю и распахнул дверцу, придерживая её рукой, чтобы не хлопнула от ветра. Лицо у него было теперь подчеркнуто безразличное: мол, если есть охота барам ноги размять, так я подсоблю, а нет, так дальше поедем. Этот хитрец пока что хорошо скрывал нашу с ним договорённость.

Я ступил на влажные доски первым и почувствовал, как настил под ногами едва заметно прогибается. Следом вышел ревизор, придерживая, чтобы не задеть ободов, полы сюртука, а затем и Михаил Аполлонович, который, несмотря на раздражение, двигался уверенно и прямо, словно уже шагал по бальной зале.

Я подмигнул кучеру, душа которого в этот момент наверняка буквально уходила в пятки от страха, и потому он возводил глаза к небу, словно была нужда ежесекундно сверяться с погодой. Я незаметно хлопнул мужика по плечу. Конечно же, он прекрасно знал, где находится эта яма, и въехал в неё намеренно, а короче говоря — за отдельную и немалую плату. С другой стороны, и риск для него был немалый.

Мы сделали несколько шагов вперёд, туда, где колёса ударились о настил, и я почти сразу увидел причину толчка. У края мостового пролёта зияла глубокая яма, неровная и темная. Сверху лежали свежие доски, которыми поспешно залатали яму к приезду проверяющих, но всё это вряд ли можно было принять за настоящий ремонт.

Я коснулся носком сапога края свежей доски и осторожно сдвинул её в сторону. Поверхность под ней осыпалась трухою при малейшем прикосновении.

— Любопытно… Можно ли это назвать ремонтом, или же это лишь попытка скрыть дыру?

Ревизор подошёл ближе и тоже склонился над настилом, делая вид, что искренне возмущен.

— Это как же? Вы хотите сказать, что её просто прикрыли?

— Именно так всё и выглядит, — ответил я. — Причём совсем недавно.

Кучер, стоявший чуть поодаль, переминался с ноги на ногу и, наконец, решился заговорить:

— Латали недавно, господа. Вчера, кажись, или позавчера. Людей присылали, доски клали… вот только основательно делать никто не стал… денег, говорят, нема!

Я смотрел на него с деланым возмущением, но под конец его реплики сделал аккуратный кивок. Тот опустил плечи и выдохнул, поняв, что задание выполнено.

В этот момент по мосту прошёл пожилой мужчина с вязанкой хвороста на плече, остановился, заметив наше внимание к настилу.

— Чинили тут, это верно. Спешили больно. К начальству готовились.

— К какому начальству? — спросил Михаил Аполлонович, всё больше хмурясь.

Старик пожал плечами.

— Да к балу же, сударь. Говорят, важные гости будут. Вот и торопились, чтоб дорога гладкой казалась.

Он привычно поклонился и пошёл дальше, но слова его остались висеть в воздухе. Я заметил, как Михаил Аполлонович медленно перевёл взгляд с ямы на настил, затем на грязь на собственном рукаве. Раздражение на его лице постепенно уступило место сосредоточенности.

— Значит, дорогу не ремонтировали… — прошептал он, делая вывод для самого себя.

Он повернулся к сыну.

— Алексей Михайлович, кто же отвечает за дороги и мосты в уезде?

Ревизор слегка замялся, явно пытаясь вспомнить порядок ведомств. Я ответил прежде, чем он успел подобрать слова:

— Это можно выяснить по отчётам и ведомостям. Такие работы всегда проходят через бумаги.

Михаил Аполлонович кивнул, принимая этот ответ как нечто само собой разумеющееся.

— Тогда прошу вас, Алексей Михайлович, выясните, кто именно отвечает за этот мост и дороги в целом. Мне хотелось бы знать имя.

— Будет исполнено.

Михаил Аполлонович вновь бросил взгляд на испачканный рукав и, снова раздражаясь, провёл по подсыхающей грязи ладонью. На сукне темнело пятно, с которого сыпалась теперь на перчатки и полы сюртука мелкая дорожная пыль. Он тихо, почти сквозь зубы, процедил:

— Вот неприятная оказия. Ведь в таком виде на бал являться решительно невозможно.

Я воспользовался этой заминкой и указал на вывеску через дорогу, где над низким крыльцом висела простая доска с потемневшей надписью.

— А вот видите, рядом лавка, — сказал я спокойно. — Давайте зайдём, думаю, там найдётся вода и щётка. Можно привести одежду в порядок.

Михаил Аполлонович коротко взглянул, куда я указывал.

— Что ж, зайдём, только стоит поторопиться. Времени и без того мало.

В его голосе не было ни малейшего интереса к происходящему вокруг. Все его внимание уже принадлежало предстоящему балу, к которому он мысленно готовился, как офицер к параду.

Мы сошли с моста и шагнули к лавке. Там поднялись по скрипучим ступеням и толкнули дверь, над которой звякнул медный колокольчик.

Внутри было тесно и шумно, и сразу стало ясно, что мы попали в самый разгар спора. У прилавка стоял крепкий мужик в потёртом армяке и, перегнувшись через доску, говорил громко, почти крича. Напротив него, сжав губы и сложив руки на груди, стоял лавочник — сухой человек с редкой бородкой и холодным взглядом.

— Я вам говорю, перевесьте! — требовал покупатель, ударяя ладонью по прилавку так, что весы звякнули. — Полпуда муки брал, а дома глянул — недовес!

Лавочник лишь отмахнулся, словно от назойливой мухи.

— У меня всё честно. Весы проверенные. Не нравится — не берите впредь, а крики не разводите.

— Как это «не нравится»? — возмутился покупатель. — Деньги плачены, а товара с гулькин нос! Перевесьте сейчас же!

Вокруг прилавка стояло несколько женщин с корзинами, старик с мешком за плечами да мальчишка в поддёвке. Все они зашевелились и зашептались.

— Всегда так у него, — пробормотала одна из женщин.

— Верно сказано, — поддержал старик, покачивая головой. — Кто ж тут спорить станет.

— Жулье! А ведь нынче ж, недавно замечание делали!

Лавочник всё слышал, но делал вид, будто ничего не заметил. Он с подчеркнутым спокойствием начал складывать какую-то бумагу на прилавке, словно разговор его уже не касался.

— Я вам повторяю, у меня всё честно, — сухо обронил он. — И спорить мне некогда. А ну-ка…

Торговец, видно, хотел в не слишком вежливой форме попросить всех за порог, а покупатель думал снова ударить ладонью по прилавку, но в этот момент его взгляд скользнул в сторону двери, где стояли мы. Он замер на полуслове, и шум в лавке неожиданно стих.

Люди повернулись к нам почти одновременно. Взгляды скользнули по парадному платью, задержались на лице Михаила Аполлоновича, на его причесанных, гладко стриженых усах, шинели и уверенной осанке. Покупатель совершенно неожиданно, после короткого переглядывания со мной, узнал в Михаиле Аполлоновиче человека немалого положения.

Прочие сразу же расступились, освобождая место. В их поспешном почтении чувствовалась отчаянная надежда.

Ну а крупный мужик вышел вперед, держа в руках шапку и, прежде чем заговорить, поклонился низко и поспешно.

— Ваше превосходительство… — голос дрогнул и сорвался, но он всё же собрался и продолжил. — Вы ведь из столицы, верно? На ревизию прибыли?

Лавочник после этих слов застыл с меркой муки в руках и не решался её опустить.

— Мы и есть те, о ком вы подумали, — с неторопливым кивком ответил Михаил Аполлонович.

На его лице так и было написано желание поскорее покинуть лавку, может быть, даже и забыв про проклятое пятно на рукаве. Но крепыш, захваченный волнением, этого не заметил.

Обманутый покупатель загорелся отчаянной решимостью, будто он наконец-то добрался до последней инстанции. Ещё немного, и он готов был бы схватить Лютова за рукав, лишь бы сказать всё, что наболело.

— Так разберитесь же, ваше превосходительство, — выпалил он в сердцах. — Прямо сейчас разберитесь. Невозможно ведь уже народу терпеть. Копейку свою в труде зарабатываешь, а с нею что же делается? Нас обвешивают, обманывают, в долг не отпускают, а жаловаться некому. Вы ведь власть, вы же для того и приехали, чтобы порядок навести. Ведь верно же я говорю?

Он говорил взахлеб. Я почувствовал, как вокруг сгустился воздух, потому что теперь уже не один он ждал ответа — вся лавка ждала.

От автора:

Восставший Страж в теле юного княжича наследует усадьбу. Хитрые соседи, магия, древние механизмы и немного строительства: https://author.today/reader/471130