К нам едет… Ревизор 2

Глава 14

Брать с собой Алексея Михайловича в поход к аптеке я не видел смысла. Хотя, конечно, ревизор был не прочь составить мне компанию. И все же обстановка сейчас отнюдь не располагала к подобного рода прогулкам.

Едва я вышел из гостиницы, в дверях первым делом наткнулся на хозяина гостиницы. Павел Порфирьевич и его слуга разговаривали вполголоса, и я успел услышать только обрывок фразы, произнесённый с явным облегчением:

— Ну и слава Богу — всё обошлось, кажись, с их этой ревизией…

Слуга заметил меня прежде, чем договорил, и осёкся, явно испугавшись. Его взгляд метнулся ко мне и тут же опустился вниз, на пыльные сапоги. Хозяин же, уловив это движение, тоже заметил меня и заговорил громче, пытаясь скрыть настоящую тему разговора.

— Да, Трофим, и скажи кухарке, чтобы к вечеру пироги поставила, — выжал он, делая вид, будто занят обычными хозяйственными распоряжениями. — И конюху передай, чтобы экипаж приготовил.

Слуга кивнул и поспешил прочь, украдкой косясь на меня, а хозяин повернулся и расплылся в доброжелательной улыбке.

— Доброго утра…

Я ответил коротким кивком и вышел на улицу. Сойдя с крыльца, чуть не столкнулся с местной кухаркой, тащившей на своем горбу мешок с мукой.

— Ой, голубчик, а помоги бабке… — начала была она, но осеклась.

Узнав меня, женщина остановилась так резко, что чуть не уронила свой мешок. Она спешно отвела глаза, перехватила мешок крепче и, бурча что-то себе под нос, пошла поскорее дальше, хоть ей и тяжело это давалось.

— Помощь не нужна? — все же уточнил я.

— Нет-нет-нет… — открестилась она.

Я пожал плечами и проводил кухарку взглядом. Было, конечно, что-то в том, как ещё вчера я ходил неузнанным и мог подойти к кому угодно. А теперь… что ж, пусть тащит сама.

Я пошёл дальше по улице и вскоре услышал разговор двух горожан, стоявших у лавки с тканями. Мужики говорили негромко, но в утренней тишине их слова звучали отчётливо.

— Да и без с ними, — говорил один. — Приехали, поели, бумаги подпишут — и поедут дальше. Как всегда!

Второй фыркнул и ответил уже раздражённо, не заботясь о том, кто может услышать.

— Как всегда? Раньше-то чиновники нам жизни не давали, а теперь как почувствуют, что всё с рук сходит, так вовсе на голову сядут и ноги свесят. Вот тебе и «всегда».

Он помолчал мгновение, будто обдумывая сказанное, и добавил с горечью:

— А сколько надежды было. Говорили, что ревизор новый, порядочный человек… а он что, ровно такой же… как и все эти чиновники.

Я прошёл мимо, хотя слышать подобное было неприятно. Но город, похоже, уже сделал выводы и не собирался ждать для этого официальных бумаг, печатей или каких-то объявлений. Для него ревизия закончилась, и закончилась привычным образом — без перемен.

Чем дальше я уходил от гостиницы, тем яснее становилось это ощущение. Жизнь шла своим чередом, но исчезло главное, что ещё вчера чувствовалось почти на каждом шагу. Никто больше не пытался остановить меня, не заглядывал в лицо с осторожной надеждой и не начинал разговор, едва убедившись, что рядом нет посторонних ушей.

Ещё накануне любое появление ревизора или человека из его окружения вызывало у горожан странную смесь страха и надежды, словно каждый ждал возможности выговориться. Однако теперь всё растворилось так же бесследно, как утренний туман над крышами. Люди смотрели на меня, узнавали — и тут же возвращались к своим делам, будто я был всего лишь очередным прохожим, не способным изменить ничего из того, к чему они давно привыкли.

Возле лавки с мануфактурой двое купеческих приказчиков спорили вполголоса, и один из них, заметив меня, понизил голос лишь на мгновение, после чего продолжил с прежней уверенностью.

— Бал у городничего не просто так, — говорил он. — Раз праздник, значит, проверка окончена.

— А что ей не окончиться, — отозвался второй. — Бумаги подпишут да и разъедутся. Разве впервой?

Всё выглядело так, будто город окончательно принял неизбежное и вернулся к привычному порядку, где разговоры о несправедливости существуют лишь для того, чтобы их повторяли между собой.

Когда впереди показалась вывеска аптеки, я невольно замедлил шаг. У двери стояли двое покупателей, и я решил послушать и их разговор тоже.

— Раз бал дают — значит, справили проверку-то, — сказал один, поправляя шарф, — а верней, с нею справились.

— Вот только лекарств как не было, так и не будет. Разве что втридорога из-под полы, — ответил второй, усмехнувшись, а потом добавил уже тише, сквозь зубы: — Эх, хоть камень в руку бери да и…

Впрочем, и эти, посетовав, просто разошлись.

Дверь аптеки была распахнута, и изнутри доносился знакомый запах сушёных трав и спирта.

За прилавком виднелись посетители, и всё выглядело настолько обычно и спокойно, что невольно поражал контраст с тем напряжением, которое царило здесь совсем недавно. Никакой суеты или тревоги — лишь привычная рутина.

Аптекарь заметил меня сразу, это было видно по короткому взгляду, который он бросил поверх плеча покупателя. Вместо тревоги или настороженности на его лице появилось обильно сдобренное приветливое выражение, будто он встречал обычного посетителя.

— Доброе утро, сударь.

Он слегка кивнул и продолжал обслуживать клиента, уверенно отмеряя порошок на весах и пересыпая его в аккуратно сложенный бумажный пакет. Все выглядело так, словно за последние дни в жизни господина Янова не произошло ничего, способного нарушить привычный порядок.

Рядом с прилавком какой-то мальчишка, по всей видимости, ученик, расставлял склянки.

— Степан, так запомни, — обратился аптекарь к нему, — настойку держи на нижней полке, а порошки не путай по ярлыкам. Раз перепутаешь — больной пострадает, а это наша первая забота — чтоб такого не случалось.

Ученик навострил уши, будто бы собираясь сказать, что, мол, полсотни раз такое слышал, но потом зыркнул на меня, отрывисто кивнул и протянул аптекарю сверток. Тот передал сверток покупателю, получив взамен несколько серебряных монет.

— А когда валериана появится? — торопливо, будто его уже выпроваживали, поинтересовался покупатель.

— Скоро, сударь. Теперь можно жить спокойно. Проверяющие скоро разъедутся, и лекарства вновь появятся в наличии, — с усмешкой ответил на это аптекарь.

Усмешка эта, конечно, на самом деле предназначалась мне, а озадаченный покупатель только хмыкнул с легким присвистом и ретировался за порог. Аптекарь аккуратно закрыл кассовую книгу, поправил рукава и только после этого полностью повернулся ко мне.

— Чем могу служить? — спросил он дружелюбно. — Как продвигается ревизия?

Он поправил собственный сюртук, смахивая с него невидимые пылинки, и я понял, на что он намекает — последний раз он видел меня тут в армяке с чужого плеча, теперь же я пришёл в своём обычном платье. Он это прочёл как знак — маскарад окончен, всё по своим местам. Вот и теперь не стал ждать ответа и почти сразу продолжил, будто лучше меня знал, как обстоят дела.

— Думаю, всё скоро закончится, — сказал он, слегка пожав плечами. — Бумаги подпишут в ближайшее время…

Аптекарь сделал короткую паузу, подбирая подходящее слово, и добавил:

— Всё уляжется.

Вел себя аптекарь так, будто был полностью уверен, что опасность уже миновала, и теперь крепче прежнего встанет привычный порядок.

Он опёрся ладонями на край прилавка и подмигнул мне.

— Вы не подумайте, сударь, всякая проверка — дело нужное, но в нашем уезде люди разумные, порядок понимают.

Этим же наставительным тоном он минуту назад обращался к ученику.

— В губернии тоже понимают, что лишний шум никому не нужен, — поделился он очередной «житейской мудростью», явно получая удовольствие от этого разговора. — Посудите сами, разве станут наверху тревожить всю округу ради мелочей? Бумаги приведут в порядок, где нужно — поправят, и всё станет как должно.

Господин Янов огладил ладонью прилавок, словно аптека была его оплотом. Может быть, так оно и было. И эти слова — в них прослеживалась логика власти, хотя и произносил их человек, который к этой власти не принадлежал. Он чувствовал её защиту так же надёжно, как собственные стены.

По наивности своей он верил, что он и они — одно.

Мы молчали несколько мгновений. За спиной тихо позвякивали склянки, это ученик перекладывал коробки на полке, сметая пыль. Каждый думал о своём. Аптекарь — о том, как заткнул меня за пояс. А я о том, что уж слишком он в это верил, а значит, всё это необходимо было испытать на прочность.

Я наклонился к прилавку, удобнее устроившись локтями, и вскинул бровь.

— Скажите, голубчик, раз вы такой грамотный — что же обычно происходит после окончания ревизии?

Аптекарь коротко пожал плечами, с той самой уверенностью, которая звучала у него с самого моего появления.

— Дело закрывается, — заявил он.

— И на этом, стало быть, всё заканчивается?

— Разумеется, заканчивается, любезный, — сказал он и с невозмутимым видом потянулся к одной из склянок на прилавке, чтобы поправить.

— А сами жалобы после подписи куда деваются? — уточнил я.

Рука аптекаря замерла на склянке, он медленно ее передвинул, и хоть мужчина и стоял ко мне полубоком, я заметил, как он нахмурился.

— После ревизии обыкновенно всегда ищут виновных, — нехотя ответил он.

Сняв всё-таки руку со склянки и снова выпрямившись, он повернулся ко мне, и его взгляд на мгновение потерял прежнюю уверенность. Аптекарь было открыл рот, чтобы что-то сказать, но я его опередил.

— И раньше, значит, находили? И теперь долго искать не будут, так ведь?

— О чём это вы, — хмуро пробормотал тот, впрочем, деланое удивление, как и вопросительный тон, у него увяло само собой.

— О том, что нынче самым удобным виновным непременно окажется аптекарь. Ведь так?

Аптекарь медленно закрыл рот и замотал головой. Мои слова ему совершенно точно не понравились.

— Будет вам… это невозможно, — отмахнулся он. — Совершенно невозможно, сударь. Подобного просто не может быть.

Однако следующим шагом аптекарь отвесил короткий подзатыльник своему ученику.

— Степан, что здесь торчишь, уши развесил. Поди… в булошную.

Пацан тут же ушел, переставлять склянки ему явно не доставляло никакого удовольствия. А аптекарь, оставшись наедине со мной, поднял подбородок и поспешил продолжить.

— Я действовал строго по правилам, — добавил он твёрже. — Мне нечего бояться. Все бумаги у меня в порядке и заверены.

Последнее слово он произнёс с особым нажимом, именно на нём, видимо, и держалась вся его «броня», которая должна была остановить любой дальнейший вопрос.

— Через канцелярию всё шло, — продолжал он. — Ко мне какие могут быть вопросы? Я не сам по себе действую, сударь.

Аптекарь говорил всё быстрее, и с каждым новым словом все нетерпеливее. Наш разговор уже казался ему несправедливым обвинением.

— У нас порядок установлен, — добавил он с нажимом. — Все ведомости проходят через уездную канцелярию, всё подписывается, всё заверяется. Не оставят меня без защиты, можете не сомневаться. А вы…

Он слегка наклонился вперёд, сцепил пальцы и просверлил меня взглядом.

— Позвольте осведомиться, сударь… — начал он, подбирая слова. — Вы, верно, намекаете на нечто более серьёзное? Или это лишь предположение?

Аптекарь сделал широкий жест рукой в сторону двери.

— Потому как, если это не так, то вам, кажется, пора!

Я на мгновение задумался — уличить его в противоречиях? Напомнить, как он стоял тут, когда мы нашли ту тайную тетрадь? Нет… спор только укрепил бы его в желании защищаться. Вместо этого я задал следующий вопрос.

— Скажите, знаете ли вы, кто подписывает итоговый акт ревизии? — спросил я, улыбаясь еще шире.

Вопрос оказался простым, и аптекарь ответил сразу, почти с облегчением, как если бы речь вновь пошла о знакомых и безопасных вещах.

— Разумеется, господин ревизор, — объяснил он. — Только он и никто более. Но почему же вы спрашиваете о том меня?

— А что происходит после подписи? — я задал следующий вопрос, не став отвечать на его колкости.

Аптекарь даже не задумался.

— После подписи дело считается закрытым. Таков установленный порядок. Когда отчет утверждён, ревизия завершена.

Он чуть сдвинул брови, ожидая продолжения и пока не догадываясь, куда ведёт эта цепочка.

— Верно, после подписи ревизия считается оконченной, а документы фиксируют официальную версию событий, — подтвердил я очевидный порядок. — После этого всем занимается канцелярия. Это дела бумажные. Однако… — я окинул многозначительным взглядом полки и остановил взор внизу, намекая на то, что что творится за прилавком. — Несоответствие, я имею в виду фактическое, как вы понимаете, все равно никуда не денется… я вот ровно поэтому и спрашиваю, голубчик, что ума не приложу, как же в канцелярии-то это будет исправлено? Подпись подписью, но фактические разночтения…

Аптекарь медленно расправил плечи.

— И если в канцелярии будет все исправлено… то останется лишь одно место, где фактические разночтения останутся.

Аптекарь торопливо облизал губы.

— Скажите, — уточнил я, оглядывая склянки за его спиной, — кто же в таком случае останется единственным источником недостачи лекарств?

Я наблюдал за ним, не отрываясь. Ведь что-то подобное я уже говорил аптекарю, я уже предупреждал его — но он, как и все здесь, полагался на чужие авторитеты. Только заслышав про бумаги, про то, что всё подписано, он успокоился. Казалось, что он вовсе всё забыл. И теперь заново искал слова, но не находил ни одного, которое могло бы его защитить. Он замер, вцепившись пальцами в прилавок.

Я чуть склонил голову и ответил сам:

— Вы, сударь. Вы время спустя станете тем негодяем, из-за которого возникли проблемы…

Аптекарь опустил взгляд на прилавок и сжал губы. Я понял, что разговор достиг точки перелома.

В этот момент звякнул колокольчик, на порог шагнул очередной посетитель.

— Мы закрыты! — чуть ли не взвизгнул аптекарь.

Посетитель растерялся, начал что-то говорить про табличку на двери, но аптекарь спешно вышел из-за прилавка, закрыл дверь и перевернул табличку. Теперь на улицу она показывала надпись «Закрыто».

— Скажите откровенно, — продолжил я, — вы сами придумали эту схему?

Аптекарь быстро покачал головой.

— Помилуйте, сударь, да как же можно, — поспешно ответил он. — Мне ли подобное выдумывать. Я человек при деле поставленный…

— Значит, вы не главный, — заключил я. — Вас заставляли действовать по указанию сверху, иначе вы бы не оказались в таком положении. Что ж. Жаль, что отвечать будете вы.

Я коротко пожал плечами, и, развернувшись, пошёл к выходу, напоследок бросив:

— Всего хорошего, сударь.

Я видел, что слова о «верхах» и указаниях, идущих не из аптеки, не принесли ему облегчения, а лишь открыли перед ним другую, куда более неприятную мысль. Он всё ещё цеплялся за надежду, будто сказанное мной можно будет как-то обойти.

— Сударь, позвольте, — аптекарь вырос передо мной, не давая выйти. — Что вы имеете в виду?

— А это вещь очень простая, — легко улыбнулся я. — Ежели бумаги будут подписаны, то, как бы вы ни крутились, ответственность всё равно ляжет на вас.

Аптекарь медленно опустил взгляд, и я заметил, как на его шее едва заметно дёрнулась жила.

— И… как мне быть⁈ — он всплеснул руками.

— У вас есть только два пути после подписания акта. Молчать и стать крайним… или сотрудничать и защитить себя.

— Когда… когда же подпишут акт ревизии? — прерывающимся голосом спросил он.

На губах господина Янова заблестели бисеринки пота.

— До бала.

— Бал… — прошептал он.

И медленно кивнул, подтверждая собственные опасения.

Потом опустился на стул, словно силы внезапно покинули его, и потянулся к графину с водой. Стекло тихо звякнуло о край стакана, когда он наливал воду, и рука его заметно дрожала.

Аптекарь держал в руках стакан воды, но так и не поднёс его к губам, словно забыл о нём в ту же минуту, как налил.

— Что же мне делать? — спросил он устало.

— Написать признание, — терпеливо объяснил я.

Я вёл себя так, словно стоял у постели больного, которого надо было убедить отрезать три пальца, чтобы не потерять руку. Аптекарь вздрогнул, явно ожидая услышать всё что угодно, но не это.

— Если об этом узнают… выходит, меня посадят? — растерянно спросил он.

— Напротив, этим вы себя обезопасите. Письменное объяснение покажет, что вы действовали по указанию и не являлись главным участником происходящего.

Он поднял голову и, вытянув брови кверху, слушал меня. Я пояснил:

— Вам нужно изложить обстоятельства поставок и недостачи лекарств.

Аптекарь медлил, борясь с уже принятым решением. Пауза, растянувшаяся, может быть, лишь на минуту, показалась долгой, потому что в ней решалась его судьба.

Наконец, аптекарь кивнул и потянулся к ящику стола, откуда достал лист бумаги, чернильницу и перо. Скрип пера по бумаге раздался в тишине неожиданно громко, и я начал диктовать.

— Пояснение по обстоятельствам поставок лекарственных средств… — говорил я, наблюдая, как он аккуратно выводит строки.

Аптекарь писал старательно, иногда останавливался, чтобы обмакнуть перо в чернила. В тексте появились слова о распоряжениях из управы и о порядке, в котором велись записи и поставки.

Когда последняя строка была закончена, он ещё мгновение смотрел на лист, словно не решаясь поставить последнюю точку, после чего, странно всхлипнув и дёрнув плечом, подписал документ и подвинул бумагу ко мне.

— Вот, сударь…

Я принял лист и не торопясь проглядел строки, проверяя формулировки, отмечая аккуратные обороты и осторожные упоминания распоряжений из управы. По сути, передо мной уже не просто слова, а настоящий документ, способный жить собственной канцелярской жизнью.

Аптекарь наблюдал за мной молча, но, когда я сложил лист и аккуратно убрал его во внутренний карман сюртука, не выдержал:

— Меня теперь… защитят? Вы обещаете?

В голосе звучала надежда, осторожная и почти детская. Я ответил не сразу, подбирая слова так, чтобы не обнадёживать его в том, чего я просто не мог гарантировать.

— Вы сделали разумный шаг, — заверил я. — Остальное будет зависеть от того, как быстро всё сложится дальше.

Янов кивнул, хотя по его лицу было видно, что ждал он всё же иного ответа.

Ну а я попрощался коротким поклоном и вышел из аптеки, оставив его с его привычными стенами и прилавком, среди запаха трав и стеклянных банок, поблескивающих в дневном свете.

До бала оставалось совсем немного времени, и мысль об этом придала шагу невольную поспешность. Я ясно понимал — гонка со временем уже началась.

От автора:

Приключения попаданца в тело графа Николая Шереметева во времена Екатерины II https://author.today/work/552291 Придворные интриги, прогрессорство, война, любовь и ненависть.