К нам едет… Ревизор 2

Глава 15

В гостиницу я вернулся в сумерках.

Алексей Михайлович сидел у окна за небольшим письменным столом, на котором уже горела лампа под зелёным абажуром-колпачком. Свет от неё ложился на бумаги мягким кругом. Он поднял голову, едва я переступил порог, и во взгляде сразу появилось напряжённое ожидание. Ревизор будто бы заранее готовился услышать плохие новости.

— Вы задержались, — сказал он, откладывая перо. — Я уже начал опасаться, что вас задержали где-нибудь в управе.

Я снял перчатки, положил их на край стола и, не садясь, ответил:

— Нет, Алексей Михайлович. Но скажу вам так: разговор оказался куда полезнее, чем я рассчитывал.

Услышав это, он чуть подался вперёд, в его глазах вспыхнуло живое любопытство, мгновенно вытеснив усталость.

— Аптекарь? — спросил он. — Видел в бумагах и его фамилию…

— Господин Янов, хотя я подозреваю, что Яновский, или же Яновским был его, скажем, дед. Он самый, — кивнул я и, наконец, сел напротив. — Сначала он пытался юлить, затем испугался, а под конец всё же понял, что молчание для него опаснее правды.

Я не стал растягивать момент и пересказал всё почти дословно. Алексей Михайлович слушал, не перебивая. Закончив, я вынул из внутреннего кармана сложенный лист и аккуратно приземлил его на стол перед ревизором.

— Он написал это собственноручно, — сказал я.

Алексей Михайлович расправил лист на столе и начал читать, слегка наклонившись к свету. Лицо ревизора менялось с каждой строчкой. Обычное сосредоточение чиновника, привыкшего к бумагам, сначала сменилось настороженностью, а к середине текста появилось уже явное изумление, которое он, впрочем, пытался скрыть.

Алексей Михайлович дочитал до конца, медленно перевернул лист, словно надеялся обнаружить на обороте ещё что-то, затем снова вернулся к последней строке и перечитал подпись.

После ревизор поднял на меня изумленные глаза.

— Сергей Иванович! Вы понимаете, что это значит? — спросил он с возбуждением. — Здесь имена! Фамилии и конкретные должности.

— И схема. Здесь изложена схема списаний, — добавил я. — Как и кто утверждает ведомости, кому передают копии.

— О-о-ох…

Ревизор медленно выдохнул, поерзал на стуле и улыбнулся как-то совершенно по-дурацки.

— Признаться, — сказал Алексей Михайлович, — я уже начинал опасаться, что мы не доберёмся до сути. Опоздали. Проиграли. А вы… — он сделал паузу и посмотрел на лист. — Вы сумели разговорить человека в тот момент, когда всё, казалось, уже сходило на нет. Я бы сказал, вы душу мою спасли, Сергей Иванович.

Я пожал плечами, не желая приписывать себе лишних заслуг, хотя внутри всё же ощущал приятную свежесть — холодное удовлетворение от проделанной работы.

Ревизор снова взял лист и вдруг нахмурился.

— Кстати… — произнёс он задумчиво. — Вы заметили сегодня утром одну странность?

— Какую именно? — спросил я.

— Нам не принесли ни одного письма из управы, — ответил он и посмотрел на дверь, словно ожидал, что лакей в эту же секунду войдёт с очередным конвертом.

Я молча слушал, потому что и сам уже думал об этом.

— По вчерашнему дню, да и не только, выходило, что едва рассветёт, — продолжал Алексей Михайлович, — как начинают стучать в дверь. Сегодня же — ничего. Словно нас внезапно перестали отвлекать.

— Всё так. Они сочли, что отвлекать больше не нужно. Уезд прекратил отвлекающую тактику. Теперь они заняты другим, считая, что мы более не представляем угрозы.

В этот самый момент в дверь осторожно постучали. Алексей Михайлович поднял голову и вопросительно посмотрел на меня, а я, не ожидая ничего срочного, только пожал плечами и разрешил войти.

В номер вошёл Павел Порфирьевич с неизменным вежливым поклоном, который он исполнял так ловко, будто делал это всю жизнь по нескольку десятков раз в день, хотя кланялся, сколько я мог понять, только перед нами. Он окинул комнату взглядом и на секнду застыл. Обычно он бывал разговорчив и всё интересовался нашими впечатлениями от города, но теперь вёл себя сдержанно.

— Прошу простить за беспокойство, господа, — начал он, не решаясь пройти дальше без приглашения. — Я лишь хотел уточнить один хозяйственный вопрос.

Алексей Михайлович кивнул, приглашая его подойти ближе.

— Слушаю вас.

Хозяин сделал ещё один поклон, уже более короткий и деловой.

— Дело в том, что пребывание ваше в нашем заведении оплачено до завтрашнего дня, — произнёс он осторожно. — Завтра у нас ожидаются гости, поэтому я хотел бы заранее распорядиться комнатами.

Фраза прозвучала предельно учтиво, но такая учтивость была только обёрткой для уже готового решения. Алексей Михайлович на мгновение замолчал, словно не сразу уловил скрытый смысл сказанного.

— Понимаю, — ответил он после короткой паузы. — Благодарю за предупреждение.

Я внимательно наблюдал за хозяином, и понял, что пришёл он вовсе не за ответом. Ответ его интересовал меньше всего, потому что он уже был уверен, каким тот должен быть.

— Скажите, — обратился я к нему как бы между делом, — что же нынче говорят в городе? Мы сегодня почти не выходили.

Хозяин на мгновение замялся, явно не ожидая продолжения беседы в прежнем духе.

— Обычные разговоры, сударь, — ответил он, избегая смотреть прямо в глаза. — Урожай нынче обещает быть недурным, торговля идёт исправно, на ярмарку народ собирается. Вот и все дела наши.

Он говорил ровно и спокойно, но с явной неохотой.

— Значит, всё спокойно? — уточнил я.

— Слава Богу, спокойно, — поспешно подтвердил хозяин. — Город живёт своим порядком.

И тут же поскорее добавил:

— Погода, к слову, стоит на редкость мягкая для этого времени. Путешественникам нынче благодать.

Я кивнул, понимая, что разговор намеренно переведён в безопасное русло, и не стал настаивать. Павел Порфирьевич снова поклонился, пожелал нам доброго вечера и покинул номер, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Когда его шаги стихли в коридоре, я некоторое время молчал, прислушиваясь к этой внезапно вернувшейся тишине, а затем повернулся к ревизору.

— Ну вот, Алексей Михайлович, нам уже прямо говорят, что делать в городе ревизии больше нечего.

Ревизор хмыкнул и перевёл взгляд от двери к лежащему на столе признанию аптекаря.

— Да-да… Пока что ещё кормят, но напоминают о сроке отъезда, — согласился он. Теперь мы уже с улыбкой могли вспомнить то, с чего начался приезд сюда, но всё же пока веселиться было некогда.

Мы с Алексеем Михайловичем всё ещё сидели за столом при приглушённом свете лампы, обсуждая события дня, и усталость начинала давать о себе знать, когда за дверью внезапно раздались быстрые шаги.

Шаги остановились прямо у нашей двери, и почти сразу последовал стук. Не просто вежливый — осторожный, тихий, будто пришедший боялся привлечь лишнее внимание.

Ревизор уже поднялся со стула, намереваясь открыть, но я остановил его коротким жестом и сам подошёл к двери, стараясь не скрипнуть половицей.

— Кто там? — спросил я негромко.

Ответ прозвучал поспешно:

— Это я… Татищев. Прошу впустить.

Я отворил дверь, и доктор — куда только делась его внушительная поступь! — тенью, ужиком скользнул внутрь, быстро переступив порог, после чего тут же закрыл дверь за собой, словно опасался, что за ним могут войти следом, приклеившись к спине.

Он не снял ни пальто, ни перчаток, и вся поспешность казалась настолько неестественной для этого обычно степенного человека, что напряжение в комнате сразу возросло.

— Я мигом, — прошептал он, даже не поздоровавшись как следует.

Он оглянулся на лампу и тихо добавил:

— Прошу… не зажигайте яркий свет.

Алексей Михайлович смотрел на него с явным удивлением.

— Доктор? Что случилось?

Татищев лишь быстрым шагом подошёл к окну, осторожно отодвинул занавеску и выглянул на улицу, прижавшись к стеклу так близко, будто хотел рассмотреть каждую тень под фонарём. Лампа трещала, он ещё с минуту молча наблюдал за пустынной мостовой, затем медленно опустил занавеску и только после этого повернулся к нам.

Лицо его оставалось бледным.

— Простите за поздний визит… но я не мог ждать до утра.

Ревизор шагнул к нему навстречу.

— Чем объясняется такая спешка? — спросил Алексей Михайлович. — Вы меня, признаться, удивили.

Доктор замялся, собираясь с мыслями, и ещё раз прислушался к тишине за дверью, прежде чем ответить.

— Я пришёл тайно, — признался он. — И не хотел бы, чтобы мой визит заметили.

Алексей Михайлович обменялся со мной коротким взглядом, и я понял, что он чувствует то же самое: привычный порядок вещей снова дал трещину.

Доктор, переступив туда-сюда, наконец, заговорил.

— Сегодня утром меня срочно вызвали в управу.

Татишев произнёс это так, будто сама формулировка уже содержала ответ на все возможные вопросы.

— В управу? — переспросил ревизор. — И что же?

Татищев быстро кивнул и тут же насупил бровь на нашу недогадливость.

— Разговор, понимаете ли, проходил в закрытом кабинете. Без свидетелей. Дверь заперли изнутри и меня начали расспрашивать о старых документах. О датах подписаний, журналах учёта…

Алексей Михайлович нахмурился.

— Каких именно журналах?

— Медицинских, — ответил Татишев. — Журналах приёма, выдачи лекарств, служебных записках за последние месяцы. Они спрашивали не вообще о работе больницы, а о конкретных бумагах.

Доктор в возмущении чуть повысил голос, но тут же опомнился и снова перешёл на шёпот.

— У меня потребовали принести журналы. Все записи за прошлые месяцы. Часть бумаг уже изъяли для проверки.

Я почувствовал, как внутри холодеет от неприятного предчувствия.

— И что же дальше? — спросил я.

Доктор отвёл взгляд и медленно проложил, каждое слово явно давалось ему с трудом:

— Мне… Господа, мне велели переписать журнал за прошлый месяц.

Слова прозвучали буднично, но их смысл стал понятен лишь спустя мгновение.

— Переписать? — переспросил ревизор. — Как — велели.

— Да, — подтвердил Татищев. — Всё так. Переписать заново. Аккуратно, без помарок. С исправленными датами и записями.

Он замолчал, давая нам время осмыслить сказанное. Алексей Михайлович медленно опустился на стул, не сводя взгляда с доктора.

— Вы полагаете, что проверяют вас лично?

— Я в этом уверен, — ответил Татищев.

— Как вы думаете, что это может означать? — спросил ревизор.

— Как же что! Как — что! Меня готовят в мальчики для битья! Меня хотят сделать ответственным за нарушения! — выпалил он. — Разговор в управе был, как они выразились, предупредительным.

Он горько усмехнулся.

— Но формулировки… формулировки были предельно ясны.

— Доктор, возьмите себя в руки, прошу. Какие именно? — уточнил я.

Иван Сергеевич, подуспокоившись, начал почти дословно воспроизводить услышанное:

— Мне сказали, что в связи с обнаруженными несоответствиями может потребоваться служебное расследование. Подчеркнули, что дело это сугубо формальное и направлено лишь на выяснение обстоятельств. Но…

Он на мгновение умолк, затем, с видимой мукой, добавил:

— После этого последовал намёк на возможный перевод. Для дальнейшей службы в отдалённой губернии.

— Временный перевод? — уточнил я.

— Именно так и было сказано, — кивнул доктор. — Временно, до окончания разбирательства.

Он посмотрел на нас обоих.

— Господа, господа! Это не шутки, я слишком хорошо понимаю смысл таких слов. Сначала будет служебное расследование, затем заключение комиссии, а после… ссылка или уголовное дело. В зависимости от того, что окажется удобнее.

Алексей Михайлович задумчиво отбил такт пальцами по столешнице.

— Вы уверены, что всё именно так?

Татищев поднял на него погасший и очень усталый взгляд.

— Я слишком хорошо знаю порядок подобных дел, Алексей Михайлович… Меня ведь делают крайним, не так ли? Потому позвольте спросить прямо, господа, может ли ревизия меня защитить?

Ревизор опустил взгляд на лежащее перед ним признание аптекаря, не спеша давать ответ. Его молчание было красноречивее любых слов, и доктор, заметив это, поспешил уточнить свою просьбу.

— Мне нужна помощь, — признался он. — И защита от последствий проверки. Без поддержки я стану удобным виновным и… вы понимаете, я уже ничего не смогу с этим сделать.

Он сделал короткую паузу и посмотрел на нас пристально, почти испытующе.

— Если я расскажу правду, — добавил он, — сможете ли вы меня защитить?

Я ответил прежде, чем Алексей Михайлович успел что-либо сказать.

— Защита возможна только при полном сотрудничестве, — объяснил я. — Частичные признания не помогут.

— Ах, добралась до меня сульба-злодейка… Пусть сотрудничество, пусть признание, я согласен! — выпалил Татищев. — Я не буду нести ответственность за чужие грехи!

Доктор заметался по комнате, размахивал руками, в этот миг забыв об осторожности. Когда он выплеснул все накопившиеся внутри эмоции, я снова заговорил:

— Тогда начнём с главного. Нам, чтобы действовать, недостаточно намёков — нужны конкретные факты. Фамилии, должности и… сам механизм работы этой схемы.

— Весь механизм… — снова замялся доктор.

— Поверьте, вам нечем будет нас удивить, я почти уверен в этом, — с лёгкой усмешкой произнёс я. — Мы и сами способны это высчитать, и, можно сказать, сделали это. Так что говорите, Иван Сергеевич, говорите.

Алексей Михайлович кивнул, поддерживая мои слова.

Доктор медленно снял перчатки, сложил их на край стола и сел, тяжело опустившись на стул.

— Перед проверками отчёты всегда приводят в нужный вид, — признался он. — Это делается заранее….

Татищев боязливо поднял глаза и убедился, что мы слушаем внимательно, после чего продолжил увереннее:

— Сначала собираются отчёты всех учреждений. Больница, склады, богадельня, аптечные ведомости — всё свозится в одно место.

Алексей Михайлович заерзал на стуле от нетерпения.

— Куда же? В управу? — уточнил ревизор.

— Не сразу, — покачал головой доктор. — Сначала их проверяют люди гласного Мухина. Исправляют неточности, приводят цифры в соответствие. Данные корректируются до передачи бумаг на подпись.

Сейчас, по сути, Татищев подтверждал слова аптекаря, изложенные в его объяснении. Та схема, на которую я вышел несколько дней назад умозрительно, вычерчивая стрелки на бумаге, теперь обретала под собой фактические доказательства, от которых уже нельзя было так просто отмахнуться.

— Цифры приводятся в соответствие с ожидаемыми результатами, — продолжал Таоищев. — Всегда заранее известно, какие отчёты должны быть представлены наверх.

— Кто же отдаёт распоряжения на исправления? — спросил я.

Татищев не стал юлить, твердо решив идти до конца.

— Через канцелярию, — ответил он. — Распоряжения приходят оттуда… Мухин. Это его рук дело.

На лице Алексея Михайловича мелькнуло понимание масштаба происходящего.

— Канцелярия координирует действия разных учреждений? — уточнил ревизор.

— Именно так, — подтвердил доктор. — Бумаги собираются, сверяются и возвращаются с указаниями, что следует исправить и коим образом оформить отчёты.

Ревизор обменялся со мной коротким взглядом.

Далее Татищев говорил уже без прежней осторожности, будто сам факт того, что мы сидели втроём за столом гостиничного номера, в стороне от чужих ушей, позволял ему на время забыть о привычной уездной сдержанности. Он сидел, опираясь ладонями о край стола, и говорил тихо, но уверенно.

— Видите ли, господа, все распоряжения, касающиеся учреждений уезда, так или иначе проходят через канцелярию. Без согласования там ничего не делается. Ни закупка, ни отчёт, ни смета.

— Вы хотите сказать, что без канцелярии невозможно утвердить ни один отчёт? — поинтересовался ревизор.

— Совершенно невозможно, — подтвердил Татищев. — Все бумаги возвращаются туда на согласование. Всегда.

— А какие именно учреждения проходят через эту цепочку?

Татищев слегка вздохнул, заранее понимая, что этот вопрос неизбежен, и начал перечислять, загибая пальцы.

— Больница, разумеется. Затем склады уездного продовольствия. Работы по мосту через реку. Дорожные подряды, чем Иван Феддорович ведает у нас… Всё это требует отчётов и смет, а затем согласования. Все отчёты сначала составляются на местах, затем отправляются в канцелярию для проверки и утверждения.

Алексей Михайлович, не выдержав откровений, поднялся и заходил по комнате с сцепленными за спиной руками.

— И ведь верно, что речь идёт не о каком-то одном нарушении…

— Речь идёт о системе, — договорил за него я.

Его сейчас, судя по лицу, особенно уязвило, что именно это он пытался доказать Михаилу Аполлоновичу — а тот не поверил. Я же пододвинул к доктору лист бумаги и чернильницу, стоявшие на столе.

— Полагаю, ваш рассказ следует зафиксировать письменно, господин доктор, — сказал я. — От того, что мы с вами втроём всё знаем, дело не сдвинется. Письменные показания необходимы прежде всего для вашей же защиты. Устный разговор легко забывается или искажается, а бумага остаётся.

Татищев колебался.

— Защиты? — переспросил он.

— Именно так, — подтвердил ревизор. — Если дело примет ход, ваши слова должны существовать в виде документа. И тогда с вами практически гарантированно ничего не произойдёт.

— В таком случае я теперь же изложу…

Поправил рукав и взяв перо, доктор несколько раз проверил его кончик на краю чернильницы.

— Что именно вы считаете необходимым указать? — спросил он, не поднимая головы.

— Прежде всего порядок исправления отчётных документов, — ответил я. — Затем роль канцелярии в согласовании бумаг и участие гласного думы в этих действиях.

Татищев начал писать. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом пера по бумаге. Прошло несколько минут, прежде чем он отложил перо и осторожно перечитал написанное вслух. Затем он вывел подпись, поставил дату.

— Прошу, — сказал он и передал лист ревизору.

Тот принял бумагу, а Татищев поднялся из-за стола, выпрямился и снова надел перчатки, спеша вернуть себе привычный облик человека, не имеющего отношения к происходящему.

— Господа, прошу считать мой визит частным и не разглашать его.

— Разумеется, — заверил я. — Ваше участие останется между нами до тех пор, пока обстоятельства не потребуют иного.

Он благодарно кивнул, на мгновение задержался у двери. Только убедившись, что коридор пуст, он вышел. Я видел, как он старается и не может расправить плечи.

Когда дверь закрылась, ревизор положил лист с признанием Татищева на стол, рядом с признанием аптекаря.

— Ситуация изменилась, Сергей Иванович…

От автора:

Я попал в 1942 год вместе с объектом по изучению БПЛА. Война, леса, враги вокруг — и только беспилотники из 2025 помогают мне выжить

https://author.today/reader/517746/4891074