К нам едет… Ревизор 2

Глава 2

Аптекарь оглядел пустую улицу быстрым, беспокойным взглядом. Потом он почти бегом направился к экипажу, и, придерживая полы сюртука, хотел было вскочить на подножку. Но дверца лишь едва приоткрылась на узкую щель, из которой показалась рука. Тогда аптекарь наклонился к тёмному проёму и быстро, неловко протянул внутрь свёрток бумаг.

Всё исчезло в темноте — и свёрток, и рука.

Аптекарь ещё мгновение стоял у колеса, словно ждал какого-то знака или хотя бы короткого слова, но ответа не последовало. Тогда он резко повернулся и почти бегом вернулся к аптеке.

Я понимал, что мне нельзя себя выдавать, тем более, что по-прежнему был в своём «маскарадном» армяке, и продолжал идти, не позволяя себе остановиться. Сомнений уже не оставалось, то, как сюда подкатил этот экипаж — никакая не случайность. Аптекарь работал не один и действовал не по наитию, а по установленному порядку.

Карета стояла здесь вовсе не из-за меня, о чем можно было подумать сперва.

Я медленно шагал по тёмной стороне улицы и видел: едва лишь аптекарь исчез за дверью, кучер лениво тронул поводья. Карета тотчас же покатилась по улице.

Я же почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна азарта. Передо мной возник выбор, и он оказался слишком простым, чтобы быть безопасным. Можно было ускорить шаг, вернуться в гостиницу, закрыть сегодняшний день вместе со всеми вопросами и позволить себе роскошь поддаться усталости. Но ведь можно было и принять эту игру. То есть попытаться узнать, кто сидит в карете и зачем ему так срочно понадобились бумаги из аптеки.

Решение далось легче, чем следовало бы, и это меня насторожило, потому что лёгкие решения редко оказываются безобидными. Однако вперёд гнала мысль: если сегодня упущу эту «нитку», завтра она исчезнет навсегда, и тогда может статься, что все сегодняшнее наблюдения окажутся бесполезными.

Я ускорил шаг, стараясь не терять карету из виду, но при этом не выдавать своего интереса. Улицы уездного города казались пустыми, однако я уже знал: слухи здесь летят быстрее почтовых троек.

Экипаж двигался медленно.

Я шёл следом вдоль редких лавок с уже опущенными ставнями и мимо тёмных окон, за которыми гасли свечи.

На перекрёстке я заметил ещё один одинокий экипаж, стоявший чуть в стороне, возле фонаря, что едва освещал мостовую тусклым жёлтым светом. Извозчик кутался в тулуп и устраивался поудобнее на козлах.

Я ускорил шаг и подошёл к нему. Тут же, не оставляя мужику времени на размышления и возможный отказ, обозначил:

— Срочная поездка!

Извозчик поднял на меня тяжёлый взгляд из-под шапки, внимательно осмотрел армяк и старые, стоптанные сапоги, прикидывая, стоит ли связываться с таким пассажиром в конце дня.

Так что он поёжился, поправил полы тулупа и спросил с хрипотцой:

— Куда торопишься, братец, на ночь-то глядя?

Я оглянулся на удаляющуюся карету.

— Вперёд по этой улице.

Извозчик недовольно что-то проворчал, оглядел пустую улицу и покачал головой.

— Поздно уже, — буркнул он, не глядя на меня. — Ночь на дворе, дорога сырая, лошадям отдых надобен. Не канючь, не повезу.

Он уже потянулся поправить вожжи, а я уже почти своими глазами видел, как экипаж, куда передали свёрток, исчезает за поворотом. Во второй раз я не встречу его на темных улицах, если сейчас позволить этому человеку остаться верным своему упрямству.

Я не стал спорить и вынул деньги. Как в случае и с извозчиком, повезшим Анастасию, рубль оказался убедительнее любых уговоров, но всё же доводом не окончательным. Извозчик медленно пересчитал монеты большим пальцем.

— Куда же нужно? Просто по улице не буду же я ехать… Толкуй по-людски или отвяжись

Я лишь кивнул в сторону удаляющегося экипажа, который уже начинал растворяться в темноте.

— За тем экипажем. И быстро.

Мужик нахмурился, и складки на его лбу стали похожи на трещины в сухой земле.

— За чужой каретой ночью не ездят, — сказал он упрямо. — Это не к добру. Найди другого, а ещё лучше — топай домой.

Карета впереди уже сворачивала. Времени на уговоры или торг попросту не было.

— Служебное дело ревизии, — выпалил я. — По распоряжению ревизора обязаны содействовать! Откажетесь — ваше имя завтра будет записано как препятствующее проверке.

Извозчик вздрогнул и ещё раз оглянул меня: уж не пьян ли я или не сумасшедший ли? У него в голове не сходилось, как какой-то мужик в дешёвом армяке мог такое говорить.

Но рациональность все-таки взяла вверх. Он, видимо, решил, что у простого мужика, каким я был на вид, явно не может быть столько денег, сколько я ему заплатил. А значит, отказываться не с руки.

— Далеко ли ехать-то?

— Пока не скажу. Езжай.

Извозчик, наконец, спрятал деньги в карман тулупа.

— Ну едемте… — протянул он и после паузы добавил: — сударь.

Карета уже ушла далеко вперёд. Наш экипаж двигался все-таки быстрее, однако чувствовалась неохота извозчика, его скрытое недовольство и опасение перед ночной дорогой, которая в уездных местах редко приносила что-либо хорошее.

Он то и дело оглядывался через плечо, словно надеялся, что я вдруг передумаю и прикажу повернуть назад.

— Господин, ночные поездки до добра не доводят, — пробормотал он, не оборачиваясь полностью. — Особенно такие вот.

Слово «погоня» он произнести не осмелился. Да и я не ответил, в этот момент всё моё внимание было приковано к далёкому силуэту экипажа впереди, который едва различался в темноте. Задача изменилась незаметно: теперь нам нужно было не догнать, а не потерять экипаж из виду. Разница между этими двумя намерениями оказалась неожиданно большой, почти философской, если позволить себе лишние мысли.

Колёса нашего экипажа скользили по влажной мостовой, и при каждом повороте извозчик сбавлял ход, будто надеялся, что я устану от бесцельного преследования и отменю приказ. Расстояние между нами и каретой впереди начинало опасно расти. Ещё один поворот — и мы потеряем её окончательно.

— Побыстрее давай, — сказал я, наклоняясь вперёд.

— Лошадей загоню — пешком пойдём, барин. Ночью дороги скользкие, не ровён час колесо снесёт или в канаву угодим.

Карета впереди почти скрылась за углом, и в этот момент я понял, что убеждать его осторожностью бессмысленно. Я наклонился ближе к козлам и едва ли не зарычал сквозь зубы:

— Если мы её потеряем, деньги вернёшь. Все. А если нагоним, то сверху ещё плачу.

Извозчик бросил на меня короткий взгляд через плечо. И алчность в нём всё-таки победила осторожность.

— Держитесь, барин, — буркнул он и резко щёлкнул кнутом.

Лошади рванули, экипаж ощутимо дёрнулся, а колёса загрохотали по мостовой. Я невольно ухватился за край сиденья, чувствуя, как напряжение в груди становится почти осязаемым, потому что расстояние между нами и каретой впереди, наконец, начало сокращаться.

Мы мчались быстрее, чем позволяли здешние не слишком-то облагороженные улицы, и редкие прохожие в темонте шарахались к стенам домов, когда наш экипаж с грохотом пролетал мимо. Карета впереди неожиданно свернула в узкий переулок. Я почувствовал, как во мне поднимается холодное понимание: нас уводят туда, где легко потерять хвост. Ну или, напротив, убедиться, что он есть.

Я потянулся, положил руку вознице на плечо и сжал:

— Сбавь-ка.

Мы нырнули в этот переулок следом, и стены домов почти сомкнулись над экипажем, отбрасывая тяжёлые тени. Мы проскочили мимо закрытого рынка, затем снова выехали на более широкую улицу…

Маршрут выглядел бессмысленным, но не это ли свидетельство того, как хорошо он продуман?

— Господин, — бросил извозчик, — так ездят, когда не хотят, чтобы за ними ехали. Как бы не приключилось чего…

Я не стал отвечать, потому что понимал — он прав. Карета впереди проверяла хвост, и любое наше неверное движение могло выдать нас окончательно.

В этот момент экипаж впереди внезапно замедлился, причем так резко, что мы едва не нагнали его на повороте.

— Стой, стой, ближе не надо… — процедил я.

Извозчик тотчас натянул поводья, и лошади недовольно фыркнули, останавливаясь у тёмной стены какого-то склада. Наш экипаж замер в тени, а карета впереди продолжила путь, будто и не пыталась только что встать, будто вкопанная.

Едва ли не шагом мы последовали дальше. Улицы постепенно менялись. Исчезли лавки с низкими вывесками, пропали жилые дома с редкими огоньками в окнах. Извозчик перестал ворчать, выпрямился на козлах и начал всматриваться вперёд внимательнее.

— Барин… — шепнул он.

Я молчал, не отрывая взгляда от удаляющегося экипажа, потому что уже сам начал догадываться, куда нас ведёт эта дорога.

Извозчик снова посмотрел вперёд, затем обернулся ко мне.

— Мы, кажись, к канцелярии едем, только всё окольными путями…

Карета впереди свернула на широкую улицу административного квартала. Здесь мостовая ложилась под наши колёса ровнее. Вернее, и легла бы, да тут извозчик резко натянул поводья, и наш экипаж встал.

— Дальше не поеду, — выжал он.

— Почему?

Он сплюнул в сторону, вздохнул, набрав полную грудь воздуха, и на выдохе сказал:

— Потому что ночью туда ездят только те, кто потом лишнего не рассказывает.

Лошади, ещё не отошедшие от бега, переступали с ноги на ногу, и экипаж не стоял на месте.

— Доедем до конца улицы, — потребовал я.

Извозчик сразу качнул головой.

— Нет, барин. Дальше пешком идите, коли есть охота.

Пауза затянулась, и я ясно почувствовал, что деньги здесь уже ничего не решат, потому что на их место пришёл страх. Тот, глубинный, который уж рублём не перешибёшь.

— Довезёшь до поворота. Дальше я выйду. И никто не узнает, что ты был здесь, — повелел я.

— До поворота ежели… так что ж…

Экипаж снова осторожно тронулся и поехал дальше. Не прошло и пары минут, как я тихо постучал в крышу экипажа.

— Здесь останови.

Извозчик не задал больше ни одного вопроса, а экипаж остановился у тёмного фасада. Я вышел на мостовую и остался в тени, позволяя экипажу уехать.

Потом прошмыгнул через переулок и увидел, как карета впереди остановилась у здания уездной канцелярии. Что, впрочем, уже не было для меня сюрпризом.

Ночью уездная канцелярия должна была быть мёртвой и немой, как запертый сундук. Все бумаги, ведомости и архивы по уставу должны лежать под замком до утра, пока город не проснётся вместе со своими делами и прошениями.

Однако карета стояла у самого входа так, будто приехала в самое обычное служебное время.

Фонарь освещал знакомые ступени, тяжёлую дверь и герб над входом. Я отступил в тень соседнего дома, прижавшись к холодной стене, и позволил глазам привыкнуть к полумраку, чтобы не упустить ни одного движения.

Дверца открылась, и из кареты, наконец, вышел человек. Свет фонаря лег на его лицо лишь на мгновение, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы я узнал его. Это был тот самый чиновник, которого я видел в цирке и который, по моим предположениям, мог быть связан с разрешением на выступление труппы. В груди неприятно кольнуло.

Чиновник уверенно поднялся по ступеням.

Открыл дверь и исчез в проёме.

Карета осталась у входа. Кучер спрыгнул на мостовую, тяжело приземлившись на каблуки, и начал разминать руки, хлопая ладонями друг о друга.

Я вышел из тени и направился прямо к кучеру той кареты.

— Голубчик, повезете? — спросил я, делая вид, что иду давно и изрядно продрог в предосенней ночи, хотя уже прекрасно знал ответ.

— Не, кой там… я по барским делам стою, — сказал мужик, ничего не подозревая.

— Поздно сегодня заседание закончилось, — я ещё раз поёжился и посмотрел на здание.

Кучер фыркнул, не глядя на меня, и пожал плечами.

— Для барина оно никогда не заканчивается, деловой человек.

— Долго ждать-то, голубчик? Может, пока он по делам, ты-то меня до дому и свозил бы?

Кучер лишь махнул рукой, лениво опираясь на колесо.

— Да какой там, барин в архив ушёл, скоро вернётся!

Я сделал вид, что разговор меня лишь забавляет.

— Серьёзный человек, выходит.

Кучер усмехнулся, явно гордясь тем, что возит серьезных людей.

— А вы не знаете? Сам гласный уездной думы! — гордо выдал мужик. — Так что мне отлучиться никак, сами понимаете…

— Понимаю, — я развёл руками. — Ну, значит, пойду другой экипаж искать!

Я сделал вид, что ухожу. Мужик же махал себе руками да кружил у подъезда, дабы не замерзнуть.

Свернув в переулок, я на самом деле продолжил наблюдение за окнами канцелярии…

Почти все окна были глухи и чёрны, как и должно быть в этот час, и только одно окно на втором этаже вдруг засветилось жёлтым светом.

Я продолжал наблюдать, стараясь не двигаться лишний раз, чтобы не выдать себя случайным звуком. Прошло несколько минут, прежде чем в освещённом окне появился силуэт чиновника. Он держал в руках целую стопку папок и перевязанных бечёвкой дел. Их мужчина осторожно положил на стол, после зажёг второй фонарь, и комната озарилась ярче, отчего движения его стали видны отчётливее.

Чиновник принялся разбирать бумаги, и по его размеренным, хоть и усталым движениям было видно, что эта ночная работа является частью его привычного распорядка, а не чем-то исключительным. Я понял, что возница ошибся: гласный пришёл сюда надолго и спешить не собирается.

Постепенно начали проступать детали, которые меняли всё. Мужчина не просто читал бумаги, как это делал бы любой служащий, задержавшийся после службы. Нет, он вскрывал печати, аккуратно разрезал шнуры, доставал ведомости и делал, видимо, пометки карандашом на полях.

Время от времени он откладывал одни документы в сторону, а другие складывал в новую стопку. Это уже была не работа с архивом, а самое настоящее вмешательство в него.

Я невольно задержал дыхание, наблюдая, как он поднимается из-за стола и подходит к печи у стены. Он открыл заслонку, проверил жар и на мгновение задержался перед огнём. А в руке у него оставалась зажатой тонкая пачка бумаг.

Мужчина ничего не бросил в огонь, но сам этот жест был более чем красноречивый… Я слишком хорошо понимал, как быстро бумаги могут исчезнуть, не оставив после себя ни следа, ни памяти.

И к утру, возможно, так оно и будет.

Я задумался, взвешивая варианты дальнейшего развития событий.

Уйти сейчас означало позволить этой ночной работе закончиться без свидетелей, а вернуться завтра лишь к уже «чистым» бумагам, которые будут лежать на столах так, словно ничего никогда не происходило.

Остаться означало рискнуть всем. Сложно и предположить, чем мне грозило ночное проникновение в уездную канцелярию…

Впрочем, выбора и не было. Оставив освещённое окно за спиной, я медленно обошёл квартал по широкой дуге, стараясь не приближаться к главному входу и не попадать в свет фонарей и поле зрения кучера.

Здание канцелярии оказалось куда больше, чем можно было бы подумать днём. В темноте его стены тянулись вдоль улицы сплошным тяжёлым корпусом, пряча внутри целый лабиринт коридоров и комнат.

За углом открылся узкий проезд, ведущий во внутренний двор, и я сразу понял, что туда редко заглядывают посторонние. Во дворе было темнее, чем на улице, и свет сюда почти не попадал, лишь редкие блики от фонаря у ворот скользили по мокрой брусчатке.

Я остановился под стеной и медленно осмотрел очертания двора и длинный торец с узкими окнами нижнего этажа.

Выше, на втором уровне, несколько окон располагались иначе, чем остальные: они были шире, и на них поблёскивали металлические решётки, едва различимые в темноте. Я сразу понял, что это архив — именно там, отражаясь, горел свет, который я видел с улицы.

Чуть дальше у стены темнела небольшая пристройка, и только подойдя ближе, я различил в её окне тусклый огонёк лампы.

Внутри двигался силуэт, и стало ясно, что сторож не спит.

Мужик оказался хорошим работником — как раз в эту минуту он вышел на крыльцо и сделал короткий обход двора. А затем вернулся к себе, но сел так, чтобы смотреть во внутренний двор…

Так-так. Любое движение через открытое пространство он увидит сразу.

Я остался в тени стены и продолжил наблюдать ещё несколько минут.

Любой лишний шум поднял бы на ноги весь квартал. Подкуп в этой ситуации казался ещё более глупой мыслью, ведь сторож запомнил бы лицо.

Значит, оставался только один путь

От автора:

Новинка от Василия Седого!

Попаданец в шестнадцатый век.

https://author.today/work/512772