К нам едет… Ревизор 2

Глава 5

Алексей Михайлович внимательно слушал, пока я рассказывал, что случилось за ночь. Утаивать я ничего не стал, ведь мы с ревизором были в одной команде, а значит, знать он должен был ровно столько, сколько знал я.

Другой вопрос, что услышанное ревизору совершенно не нравилось. Но теперь он не причитал и не говорил ничего лишнего насчёт того, как именно я получил на руки эту документацию. И верно, на войне любые способы хороши.

Когда я закончил свой тяжелый рассказ, ревизор лишь медленно кивнул, на щеках его вновь проступил румянец.

— Я впечатлен, Сергей Иванович, право, впечатлен вашей предприимчивостью. Это… невероятно! Но у меня к вам есть вопрос — не получится ли так, что господин Мухин, едва придя в себя, встанет на наш след? — спросил Алексей Михайлович.

— Ничего нельзя исключать, — честно ответил я. — Но я для этого сделал всё возможное, ничего по себе не оставил.

Ревизор теперь внимательно изучал бумаги, лично удостоверяясь в том, что я ему только что озвучил. Сомнений у Алексея Михайловича не было никаких.

— Вы понимаете, Сергей Иванович, что это, ни много ни мало, динамит в наших руках… Ревизия должна начаться официально! — заключил он горячо.

Пока он скользил глазами по цифрам и по печатям, черты лица снова приобретали служебную собранность.

— Следует действовать осторожнее, — добавил я, не позволяя ему сорваться в привычное желание действовать резко.

— То есть… — уточнил Алексей Михайлович.

— По шагам, — ответил я и начал раскладывать ему схему, как я ее видел. — Сначала вы запросите финансовые документы в установленном порядке, как положено по службе. Параллельно начнут поступать жалобы, потому что ведь в уезде давно бытуют вещи, которые не спрячешь одной бумажкой, и люди охотно говорят о них, когда понимают, что их могут услышать. Архив начнёт выдавать противоречивые бумаги, потому что там уже переписывают следы, а переписывая, всегда ошибаются, даже если очень стараться. И тогда появятся расхождения в цифрах, не единичные, а такие, что их невозможно будет объяснить простым недосмотром.

Ревизор всё ещё не отрывался от бумаг, но слушал меня внимательно. Я видел, как на его лице появляется облегчение — его радовал такой ясный порядок действий.

— А потом? — спросил он.

— А потом будет главный удар, — сказал я. — Будут обнаружены два документа с печатью Голощапова. С одинаковой печатью, но с абсолютно разным содержанием.

Алексей Михайлович медленно поднял глаза, в них мелькнуло понимание.

— И что тогда будет? — спросил ревизор.

Я собрал листы в аккуратную стопку и выровнял края.

— Гласный решит, что глава пытается его сдать, а глава решит, что его подставляют и делают крайним. И Ефим Александрович, и Александр Сергеевич примутся спасать себя раньше, чем успеют договориться друг с дружкой.

Я ухмыльнулся, представляя, что тогда начнётся. Боюсь, даже Гоголь не смог бы этого описать!

— Но… они ведь могут объясниться между собой? — возразил Алексей Михайлович.

— Могли бы, — кивнул я. — Если бы знали, с какой стороны ждать удара. Но когда человек боится, что его уже предали… он действует без всякой подготовки и начинает ошибаться.

Ревизор уловил мою мысль.

— Тогда это будет уже не просто ревизия…

— Нет, — согласился я. — Это будет столкновение сил.

Я аккуратно сложил документы, выровнял их ещё раз и придвинул к краю стола, подводя черту под долгим разговором.

— Разведка завершена, — объявил я. — Картина власти понятна, уязвимость найдена. Вот теперь начинается операция.

В комнате, наконец, стало совсем светло. Я не ложился спать и чувствовал это каждой мышцей, будто тело стало деревянным. Но мысли, напротив, оставались слишком ясными, чтобы тратить время на отдых.

Алексей Михайлович сидел у окна в домашнем халате, надетом поверх вчерашней рубахи, и эта небрежность выглядела непривычно для человека его воспитания.

Руки ревизора лежали на подоконнике неподвижно, однако пальцы отстукивали какой-то ритм. Я наблюдал за ним из-за стола и поймал себя на странной мысли, что эта комната вдруг словно бы стала тесной для тех решений, которые нам предстояло принять.

Ревизор ещё несколько мгновений смотрел на пустую улицу, где редкий прохожий шёл, прижимая воротник рукой к горлу от утреннего холода, а затем медленно повернулся ко мне.

— А если мы ошиблись, Сергей Иванович? Представьте, а ну как это это всё просто случайность… а мы теперь запускаем то, что и сами не сможем остановить.

Я понимал, что ревизор теперь думает и говорит о людях и их судьбах в той цепочке последствий, которая неизбежно потянется за каждым решением власти.

— Мы можем ошибиться, — не стал отрицать я. — Такое бывает. Но есть вещи, в которых мы явно не ошибаемся, — добавил я и перечислил их. — Документы уничтожаются по ночам. Архив переписывается. Печать городничего используется без контроля, а оригиналы исчезают раньше любой проверки.

— Это ещё можно объяснить… — начал ревизор и сам же остановился, понимая, что просто-напросто ищет оправдание. — Вы правы, Сергей Иванович, вы правы… Ведь сколько людей страдает, не одна Анастасия Григорьевна…

Алексей Михайлович, очевидно, мучительно, но неизбежно приходил к мысли, что бездействие — тоже решение, только хуже любого другого.

Ревизор не искал больше самого спокойного и безопасного пути. Он поднялся из-за окна и подошёл к столу, где лежали бумаги, коснулся их, подвигал, будто окончательно решаясь.

— Значит, начинаем сегодня, — заключил он.

Завтрак прошёл почти безмолвно и занял не больше нескольких минут, хотя хозяин гостиницы, как и вчера, проявил усердие. Нам подали на стол всё, что только нашлось на кухне: тёмный хлеб, ломти холодной телятины, кувшин с молоком и маленький чайник с крепким чаем.

Мы ели и почти не смотрели друг на друга, потому что все необходимое уже было проговорено, а впереди ждала работа, которую нельзя было отложить более ни на час.

Когда тарелки унесли и дверь тихо закрылась, в комнате установилась рабочая тишина. На столе была уже приготовлена чернильница, несколько перьев, аккуратная стопка гербовой бумаги с тиснением и папки с материалами ревизии.

Алексей Михайлович сел за стол и долго смотрел на чистый лист, не касаясь пера. Он уже отправлял общий запрос, а теперь следовало конкретизировать его, сделать его более точечным.

Система умеет жить и под ревизией, если та идёт по обычному маршруту и превращается в привычную обязанность, такую же, как отчёты или переписка. Опасность возникала тогда, когда проверка переставал быть общей, а била по конкретным больным местам.

Осознавая, что он теперь, словно боец на ринге, наносит удар, Алексей Михайлович, наконец, взял перо, смахнул с него лишнюю каплю чернил и склонился над бумагой с гербовым тиснением. Строки ложились ровно, и Алексей Михайлович писал не отвлекаясь. Выразил всё так, что в запросе не было и намёка на наши подозрения, только выверенная канцелярская вежливость, которой учили каждого чиновника с первых лет службы.

Наконец, пора было перейти к следующему пункту. Перо на мгновение зависло над бумагой, а затем Алексей Михайлович вывел аккуратными буквами: ведомости ремонта моста…

Далее — запросы отчётов городской лавки и ведомости закупки лекарств для больницы.

Закончив, Алексей Михайлович поставил точку и отложил перо. Ревизор взял лист обеими руками и перечитал написанное один раз, затем второй, потом третий. Я видел, как его взгляд скользит по строкам, проверяя каждую формулировку.

— Безупречно со стороны служебной логики, — заверил он. — Ни одного обвинения. Только просьба предоставить сведения. Самое большее, что они тут могут увидеть — чрезмерное усердие.

Наконец, Алексей Михайлович снова взял перо. Чернила на кончике пера собрались тяжёлой каплей и едва заметно дрогнули. Ревизор выправил это и вывел подпись, аккуратную и чёткую.

Я взял со стола подписанный запрос, осторожно, чтобы не смазать ещё влажные чернила, и отложил его в сторону, как вещь уже готовую и не требующую внимания.

— Прекрасно, Алексей Михайлович, но этого мало.

— Как же так? — нахмурился он.

— На эту бумагу ответят формально, пуская в ход привычное оружие: затягивая сроки, перегружая бумагами и прячась за инструкциями и формулировками.

Лютов немного поник, но я продолжил:

— Да, система — это крепость. Но всё меняется, когда появляются жалобы жителей.

— Жалобы… — повторил Алексей Михайлович.

— Да, самое время начать расшатывать стулья, на которых сидят гласный и глава. Жалобы не позволят им действовать вдумчиво. Нам пора, — сказал я, поднимаясь. — Увы, но жалобы в России сами себя не напишут.

Алексей Михайлович, явно недоумевая, всё же не спорил. Доверился мне и лишь молча надел мундир и поправил воротник.

— Пойдемте, Сергей Иванович.

Мы вышли из гостиницы. Улица только просыпалась, из редких дворов тянуло дымом печей, а по дороге медленно волоклась телега с сеном. Люди шли, не поднимая глаз.

— Жалоба должна быть очевидной, — сказал я, не глядя на ревизора. — Такой, которую уже не спрячешь.

Алексей Михайлович шёл рядом, придерживая перчатки в руке, и слушал внимательно.

— Очевидной? — переспросил он.

— Такой, которую невозможно игнорировать и объяснить одними лишь хитрыми формулировками, — ответил я.

— Поэтому мы идём к мосту? Я правильно понимаю?

— Правильно, Алексей Михайлович, — подтвердил я его догадку.

Мост был виден издалека, и как и всегда, сначала выглядел вполне прилично: свежие доски настила, светлые перила, аккуратные подпорки. Если смотреть издали, можно было бы поверить отчётам о недавнем ремонте.

Но чем ближе мы подходили, тем быстрее исчезала эта аккуратность. Я намеренно замедлил шаг и остановился у края настила. Доски под ногами сразу отозвались глухим скрипом, который нельзя было спутать ни с чем. Я почувствовал, как одна из них едва заметно подалась под весом, и остановился, чтобы посмотреть внимательнее.

Светлое дерево оказалось потемневшим у краёв, в трещинах уже собиралась влага, а между досками виднелась вода. Перила выглядели крепкими лишь на первый взгляд: в нескольких местах они заметно шатались, и когда ревизор опёрся на них ладонью, дерево едва слышно скрипнуло.

Алексей Михайлович ничего не сказал, но я заметил, как он убрал руку. Та самая пробоина, в которую мы не так давно угодили на повозке, была аккуратно спрятана, и снаружи могло показаться, что всё и вправду починено, цело.

В этот момент позади нас раздался скрип колёс, и мы обернулись. Крестьянская телега остановилась у въезда на мост, и возница не спешил двигаться дальше. Мужик, вздохнув, слез на землю, взял поводья покрепче и осторожно подвёл лошадь к настилу. Колёса медленно коснулись досок, и он задержал телегу, слушая, как мост отзывается на вес.

Ревизор хмуро смотрел на крестьянина и молчал.

Когда телега всё же тронулась вперёд, я сделал несколько шагов по мосту и остановился у середины, будто просто любуясь рекой. От водной глади тянуло влагой.

— Славный мост, — сказал я, оборачиваясь к вознице, словно случайный прохожий, которому просто захотелось завести разговор. — Вот господину ревизору показываю сие. Давно ли починили?

Крестьянин придержал лошадь и посмотрел на нас с осторожным интересом, ещё не подозревая, что этот разговор я завёл не от праздности, а для дела.

Люди, что ходили через мост туда-сюда, уже почти привычно петляя и обходя «кризисные места» в покрытии (пусть их не было видно, народ давно пересчитал их и запомнил) сначала держались поодаль, прислушивались к разговору. Но когда поняли, что сам господин ревизор пришел на мост посмотреть, осторожная тишина треснула. Громко, как на ледоходе.

Мужик на телеге, в сермяжном армяке, заявил, что мост почём зря чинят уже второй год подряд и конца этому ремонту не видно.

— Да что там чинят, — отозвалась женщина в платке, останавливаясь, — весной у меня брат на телеге ехал, так колесо прямо в щель и ушло. Лошадь перепугалась, едва людей не покалечило. Только бог и отвёл.

— А к ночи, батюшка, и вовсе никто сюда не суётся, — вмешался старик с длинной седой бородой, опираясь на кривую палку. — Темно, доски скрипят, вода подмывает. Страшно ехать, словно через пропасть какую, а не через мост.

Вокруг нас начало медленно сгущаться скопившееся недовольство, годами лежавшее под вязким слоем привычного бессилия. В голосах слышалась усталость. Люди давно перестали ждать, что их кто-нибудь услышит.

— Вы уж за нас запишите, — сказал кто-то из толпы, — раз уж господин ревизор здесь, пусть знает, как мы живём.

Да, вот ведь проблема — грамотных среди этих людей не оказалось. Потому мне самому пришлось составлять жалобу. Но потом, когда текст был записан, я прочитал его вслух и аккуратно вписал вниз столбиком имена и фамилии тех, кто был согласен в случае чего подтвердить свои слова.

Лист оказался заполнен десятками фамилий, в три столбца, когда я передал его Алексею Михайловичу. Ревизор взял бумагу обеими руками и стал перечитывать строки одну за другой вслух.

Едва он произносил фамилию, человек кивал. Дойдя до конца, он медленно сложил его и поднял на меня взгляд.

— Дальше куда? — спросил он.

— В больницу, — ответил я.

Алексей Михайлович снова кивнул, обойдясь без уточнений, и мы двинулись по улице, ежась от тянувшего с реки холодного ветра. Я заметил, что ревизор идёт быстрее, чем прежде, в его шаге появилась торопливость, словно он боялся упустить нить, которая, наконец, стала видимой.

Здание уездной больницы показалось из-за поворота. Каменные стены потемнели от сырости, штукатурка местами осыпалась, а узкие окна смотрели на улицу мутными стеклами, через которые едва пробивался тусклый лучик.

В приёмной больницы оказалось тесно. Несколько деревянных лавок вдоль стены были сплошь заняты пациентами, которые сидели плечом к плечу.

Я остановился у стены, не торопясь идти дальше, и ревизор, к моему удовлетворению, сделал то же самое. Мы молча наблюдали, как люди входят и выходят из соседней комнаты, как фельдшер, усталый и раздражённый, отвечает на вопросы, бегает с бумагами и пузырьками, стараясь не встречаться взглядом с ожидающими.

Первый разговор словно бы завязался сам собой. Женщина средних лет, бледная и утомлённая, наклонилась к фельдшеру и шепнула смущенно:

— Батюшка, ну скажите же, когда будут лекарства? Мне велено было прийти ещё неделю назад.

Фельдшер вздохнул и ответил уклончиво:

— Ждите следующий срок, матушка. Как привезут, так и выдадим.

— Да вы уж в третий раз так говорите, — прошептала она с отчаянием. — Сколько ж можно ждать…

— Извините, голубушка, но помочь ничем не богу, — ответил фельдшер.

Мужчина пошёл дальше по коридору, но я не дал ему далеко уйти.

— Простите, — вмешался я, — а часто приходится ждать поставки?

Фельдшер поднял на меня усталый взгляд, явно собираясь отмахнуться, но я держался спокойно и уважительно, не давая повода для раздражения.

— Бывает, — сказал он неохотно. — Дело казённое, поставки не всегда вовремя.

— Не всегда? — переспросил я. — Или постоянно?

Он замялся, и в этот момент к разговору подключился молодой человек, несший коробку с пузырьками.

— Да что уж там скрывать, — пробормотал он, — ждём мы их да ждём.

Фельдшер бросил на него быстрый взгляд, но было поздно — слово уже прозвучало.

— То есть лекарства приходят нерегулярно? — уточнил я.

— По бумагам-то оно всё на месте, — ответил помощник с горькой усмешкой. — Да только в шкафах от того не прибавляется.

Я почувствовал, как ревизор рядом со мной выпрямился.

— По бумагам приходят, как вы говорите, регулярно? — переспросил Алексей Михайлович.

— Нам так и говорят. Что всё распределено и отпущено… Только вот людям что сказать? Или нам бумаги к ним прикладывать?

Я прекрасно понимал, что медицинский персонал здесь уже устал врать — это ведь раз за разом объясняли пациентам, что лекарств нет. А меня и ревизора, по всей видимости, приняли за таких вот пациентов, разве только одетых приличнее.

Я понял, что настал момент изменить тон разговора.

— Позвольте представиться, — сказал я. — Мы помощники ревизии, и господин ревизор находится здесь.

Эти слова изменили атмосферу почти мгновенно. Фельдшер вздрогнул, мужичок с ящиком пузырьков перестал суетиться. Та женщина с платком на голове, что справлялась по лекарствам и слышала наш разговор, посмотрела на нас так, словно мы прямо сейчас либо спасём её, либо покараем.

— Мы, господа, не ищем виновных, — продолжил я. — Нам нужны факты.

Фельдшер помолчал, затем медленно кивнул.

— Факты дать я могу, — сказал он. — Их предостаточно. Заявки наши отправляются регулярно. Ответы приходят исправно. А лекарства… — он развёл руками. — Их всё нет.

Раздражение и усталость всех этих людей буквально наэлектризовали воздух. Молчать никто уже не хотел, но и как говорить, они пока не знали…

В этот момент одна из дверей в коридоре скрипнула, и на пороге появился человек лет пятидесяти в тёмном сюртуке. Он остановился на мгновение, оглядел собравшихся и сразу понял, что разговор идёт необычный.

— Что здесь происходит? — спросил незнакомец.

От автора:

Классическое попдание в магическое средневековье. Орки, эльфы, гномы. Развитие поселения от маленького баронства до великой империи людей. https://author.today/work/109215