К нам едет… Ревизор 2

Глава 18

Михаил Аполлонович выслушал до конца, его лицо оставалось спокойным и даже участливым. Однако в этом спокойствии угадывалась холодная дистанция, привычная для людей власти.

— Милостивый государь, — изрек он, — я не могу разбирать лавочные споры. Для подобных дел существует местная управа и надлежащие судебные порядки. Обратитесь туда, и ваше прошение будет рассмотрено установленным образом.

Покупатель на миг переглянулся со мной, и, когда он перевел взгляд на чиновника, на его лице возникло недоумение, а после — горечь и досада осознания и, наконец, пустота.

— В управу?.. — растерянно переспросил он.

— Именно так, — подтвердил Михаил Аполлонович, теряя к нему интерес.

Покупатель опустил взгляд на шапку в своих руках, переступил с ноги на ногу.

— Но это снова всё то же, ваше благородие. К кому же нам тогда идти?.. — спросил он и побледнел прямо на глазах.

Этот крепкий с виду мужик пошатнулся, сделал неловкий шаг назад, пытаясь удержаться, но рука лишь скользнула по плечу стоявшего рядом старика, и через мгновение его колени подломились.

— Батюшки!.. — вскрикнула какая-то женщина.

Он рухнул на пол, словно мешок с мукой, и лавка взорвалась шумом. Люди закричали, кто-то бросился к двери, другие, наоборот, протиснулись вперёд, стараясь увидеть, что случилось.

— Воды, воды несите! — заорал лавочник, бросая весы и выскакивая из-за прилавка. — Да жив ли он?..

Старик уже лихорадочно искал кружку, а женщина начали наперебой креститься, бормоча молитву.

— За батюшкой пошлите!..

— Да куды батюшку! За лекарем! Скорее за лекарем!

Я стоял в этой «внезапной» суматохе и смотрел, как лавочник, растерянный и побледневший не меньше упавшего, суетится возле него, не зная, за что схватиться.

Первые крики ещё не успели стихнуть, а я уже заметил, как Михаил Аполлонович напрягся. Он вышел вперёд, причем люди вокруг сами собой расступились.

— Довольно суеты, господа, — отрезал он. — Приведите человека в чувство и освободите здесь место. Дышать ему дайте, не стойте толпой.

Голос прозвучал властно, и лавка, ещё секунду назад гудевшая беспорядочным шумом, начала подчиняться, будто все только и ждали команды. Несколько мужчин сразу же наклонились к лежащему, приподняли ему голову, плеснули на лицо воды из жестяной кружки.

— Осторожнее, судари, осторожнее… — пробормотал лавочник, нервно теребя свой жилет. — Только бы не умер у меня в лавке, Господи, помилуй…

— Не умрёт, — отрезал Михаил Аполлонович. — Но дайте ему воздуха.

Толпа отступила ещё на шаг, и в освободившемся круге стало легче дышать даже мне. Человек на полу едва заметно шевельнулся, губы его дрогнули под усами и густой бородой, но глаза оставались закрытыми.

— Слаб он, ваше превосходительство, — заговорил старик. — Давно хворает. Вон, весной ещё лежал Устин, не вставал почти…

— Истинно так, — подхватила пожилая женщина в тёмном платке, прижимая руки к груди. — Ему бы хинину… Хинин бы ему надобен. А не то хворь так и доест мужика.

Михаил Аполлонович мгновенно повернул голову на голос, будто услышал готовое решение.

— А? Хинин, говорите? — переспросил он.

— Так точно, ваше превосходительство, — поспешно ответила женщина. — От горячки ему всегда помогал. Да ведь дохтур ему сказал ещё лечиться, а что ж…

Михаил Аполлонович не стал разбираться, что ещё она пытается ему сказать. Лютов-старший был человек решительный.

— В аптеку, — командовал он. — Немедленно.

Сам Михаил Аполлонович уже направился к выходу.

Толпа не последовала за нами, однако я чувствовал, как десятки взглядов провожают нас через витрину и открытую дверь. Все шло ровно по тому плану, который я держал в голове и которому посвятил первую половину дня.

До аптеки было рукой подать. Мой старый знакомый Янов вышел из-за стойки сразу и поклонился ровно так, как требовала вежливость, но не более. На нём был чистый тёмный сюртук с накрахмаленным воротник.

— Чем могу служить, господа? — спросил он.

Михаил Аполлонович властно распорядился:

— Нам необходим хинин, и немедленно.

— Сожалею, ваше превосходительство, — ответил аптекарь. — Хинина нет.

Михаил Аполлонович недовольно нахмурился.

— Вы, вероятно, не расслышали, — сказал он. — Нам нужен именно хинин.

— Хинина в наличии нет, — повторил аптекарь.

— Как нет, если я сам видел бумаги, в которых сказано: лекарство имеется, — возмутился Михаил Аполлонович, демонстрируя привычку чтить бумагу как саму реальность.

— По ведомостям, вы правы, имеется, — согласился аптекарь. — В наличии жн препарата нет.

— Однако… Так где его можно получить? — спросил чиновник уже без прежней уверенности. — У кого он имеется? Куда следует обратиться?

Аптекарь дашь развел руками.

— Нигде, ваше превосходительство. Поставка давно не приходила. Мы ожидаем распоряжений.

— То есть… — начал Михаил Аполлонович и замолчал.

Правый ус его, густым завитком переходящий в бакенбарду, шевельнулся будто бы сам по себе.

— Помочь ничем не могу, — закончил аптекарь за него.

Михаил Аполлонович обернулся туда, где за нашими спинами, в лавке, наверняка ещё лежал тот горожанин. Аптекарь, сложив руки перед собой, просто молчал.

— В больницу его надо бы… — наконец, заговорил Михаил Аполлонович.

От толпы, оставшейся в магазине, сразу же отделились и потекли за нами в аптеку трое или четверо. Зашли они за нами и в аптеку, ведомые любопытством, будто чужой волей, шагнули теперь и снова на крыльцо.

— Да… толку-то, — отмахнулся средних лет мужик, потирая сапог о штанину.

— Не говорите, до утра больной не доживёт, коли туда попадёт… — последовал комментарий от дородной дамы, весьма споро за нами поспешавшей везде.

Михаил Аполлонович весь аж ощетинился и повернулся к говорившим, а потом уставился на меня и своего сына.

— В больницу! — распорядился он. — Немедленно.

Пока мы шли обратно, чиновник начал сыпать указаниями — велел ловить прямо сейчас экипаж, чтобы отвезти в больницу упавшего, и изыскать носилки.

Через несколько минут мы вернулись в лавку, а Алексей Михайлович уже ухитрился поймать извозчика, который теперь ожидал снаружи.

— Осторожнее, братцы… поднимайте, — распоряжался Михаил Аполлонович мужиками.

Как видно, пределов лавки они ещё не покинули, и только ли из человеколюбия, никто знать не мог.

— Благодарствуем, ваше превосходительство, — шепнула одна из женщин, перекрестившись.

— Благодарствуем… — повторил кто-то ещё.

Больного осторожно подняли и уложили на носилки, тоже быстро нашедшиеся. Дверь распахнули настежь, больного вынесли на холодный воздух и начали укладывать в повозку.

Мы вышли на улицу вместе с носилками.

Михаил Аполлонович шагал рядом молча. В его лице смешались раздражение, озабоченность и какое-то новое сомнение, правда, ещё не оформленное в слова. Я понимал, что сейчас не время говорить, и потому не спешил нарушать эту молчаливую сосредоточенность.

— Едемте! — распорядился Михаил Аполлонович, усаживаясь в экипаж. — Быстрее! Я лично должен досмотреть, чтобы человека приняли подобающе.

Мы с Алексеем Михайловичем уселись в повозку следом. Извозчик тронулся. В кармане у меня лежал документ, сложенный вдвое, и я вынул его.

— Михаил Аполлонович, ознакомьтесь, прошу вас, — я протянул лист чиновнику.

Михаил Аполлонович взял его и бегло скользнул взглядом по строкам, но я сразу понял, что слова не достигают его внимания. Глаза его задержались на бумаге лишь на мгновение, после чего он кивнул, не поднимая головы.

— Да-да. Позже, — только и сказал он.

Лист остался у него в руке, но взгляд его уже снова был устремлён к больному, лежащему на сиденьях.

Доехали быстро. Мы с Алексеем Михайловичем подхватили носилки и помогли вытащить больного из повозки. Михаил Аполлонович, совершенно угрюмый, последовал за нами.

Фонари только начинали разгораться, и в их желтоватом свете лица прохожих выступали из полумрака. Сначала люди просто уступали дорогу, но почти сразу начинали оглядываться, замедлять шаг и перешёптываться.

— Смотрите, это же… — услышал я за спиной приглушённый голос.

— Сам приехал, начальство… ревизия. А ты глянь, не чинится. Людям помогает…

Я украдкой посмотрел на Михаила Аполлоновича, в котором обычный люд видел почти что спасителя. В его осанке появилась особая собранность, словно он вдруг почувствовал на плечах невидимую тяжесть чужих ожиданий.

— Благодарствуем, ваше превосходительство, — раздался голос справа, и к нам шагнул пожилой мастеровой в засаленном кафтане, снимая картуз и неловко сминая его в руках. — Не оставили человека на погибель.

Михаил Аполлонович на мгновение остановился.

— Помочь ближнему — долг всякого, — бросил он. — Это не вопрос чинов, любезный.

— Правильно сделали, что решили лично вопрос решить, — поддержал другой голос. — А то у нас иной раз и до больницы не довезут, всё бумажки да разрешения ищут.

Я почувствовал, как рядом едва заметно вздохнул ревизор, но он промолчал, а Михаил Аполлонович уже снова двинулся вперёд.

— Раз уж начальство идёт, так скажите, — раздался новый голос. — Когда же дорогу на Заречье починят, ваше превосходительство? Весной опять по колено в грязи ходили.

— А продукты нынче — и мясо, и мука, и картошка, что из золота, — подхватила женщина. — В лавке одно говорят, в управе другое, а платить всё нам.

Я снова посмотрел на Михаила Аполлоновича и понял, что он слышит всё до последнего слова, хотя пока что и не отвечает.

— Много у вас забот, — между делом заметил я.

Михаил Аполлонович снова не ответил. Он явно чувствовал себя в таком месте, где с ним мог заговорить любой, не в своей тарелке.

Здание уездной больницы сейчас напоминало пустующий казённый дом, забытый всеми живыми людьми. Тусклый свет фонаря над крыльцом лишь подчёркивал облупившуюся штукатурку и потемневшие от сырости стены.

Мы остановились у входа. Михаил Аполлонович поднялся на крыльцо и несколько раз с силой постучал в тяжёлую дверь, отзывавшуюся глухим деревянным эхом, после чего громко крикнул:

— Эй, люди добрые! Откройте, больного привезли!

Открывать, однако, никто не спешил. Михаил Аполлонович нетерпеливо переступил с ноги на ногу и нахмурился.

— Разве здесь не несут дежурства? — сухо спросил он и постучал ещё.

Из глубины здания, наконец, донёсся сонный и недовольный голос:

— Ктой там шумит, когда уж и солнце скрылось?..

Лютов старший отвёл на мгновение взгляд к горизонту, где пламенел величественный закат.

— Больной! — громко ответил чиновник. — Срочно открывайте!

За дверью послышались шаркающие шаги, затем звон ключей и возня с засовом, причём происходило это до того неспешно, что Михаила Аполлонович даже дёрнулся вперёд, словно хотел бы ударом локтя эту дверь вынести.

Дверь распахнулась лишь спустя ещё добрую минуту, и на пороге появился человек в помятом халате, запахнутом кое-как, словно он наспех накинул его поверх исподней рубахи. Лицо его выражало растерянность и явное недоумение от того, что кто-то посмел нарушить покой учреждения.

Он моргнул, увидев носилки.

— А что случилось-то?

— Человеку дурно сделалось, — ответил Михаил Аполлонович привычным официальным голосом. — Его, как вы видите, нужно немедленно принять.

Служитель поспешно посторонился, пропуская нас внутрь, однако по его движениям было видно, что он не знает, что делать дальше, словно больные в это заведение попадали по редким и крайне досадным для служащих недоразумениям.

Мы вошли в коридор, освещённый всего одной лампой.

— Куда нести? — спросил я, держа носилки.

Служитель замялся, растерянно оглянулся и пробормотал:

— Сейчас… сейчас позову вам фельдшера…

Он исчез в темноте коридора, оставив нас стоять посреди холодного помещения.

Михаил Аполлонович медленно снял перчатки и огляделся.

— Где же дежурный персонал? — последовал философский вопрос.

Фельдшер появился лишь спустя несколько минут, застёгивая на ходу жилет и всё ещё не вполне понимая происходящее. За ним выбежала женщина в платке, и сразу началась какая-то беспорядочная суета.

— Сюда несите… нет, погодите… постойте, постойте… — говорил фельдшер, явно не имея плана. — Сейчас все подготовим, ваше превосходительство…

Когда больного уложили на стол, суета только усилилась, но при этом становилось всё очевиднее, что людей в больнице катастрофически мало и при этом каждый действует скорее по наитию, чем по установленному порядку.

— Где инструменты? — спросил фельдшер у женщины.

— Да я… сейчас посмотрю… — ответила она и поспешила к шкафу, в котором долго двигала туда-сюда почти пустые ящики.

Михаил Аполлонович смотрел на всё это молча и теребил левый ус.

— Сколько у вас дежурных сегодня? — наконец спросил он.

— Двое нас… — пробормотал фельдшер.

— Всего двое на всю больницу?

Ответом стало неловкое молчание.

Михаил Аполлонович сделал несколько шагов по залу, проводя пальцем по пыльной поверхности стола.

— Где у вас запас лекарств?

Фельдшер переглянулся с женщиной.

— Лекарства… имеются, ваше превосходительство, — осторожно ответил он.

— В каком объёме?

— В необходимом… — тихо добавил фельдшер.

Михаил Аполлонович медленно повернулся к нему.

— Позовите врача, — велел он. — Немедленно.

Доктор появился так быстро, словно всё это время стоял за ближайшей дверью и собирался с духом, прежде чем выйти к нам. Он был в потёртом сюртуке, накинутом поверх домашнего жилета, ворот рубахи был расстёгнут, а волосы растрёпаны, будто его подняли прямо из постели и не дали ни минуты на то, чтобы привести себя в порядок. Увидев Михаила Аполлоновича, он остановился на пороге и на мгновение замер, после чего поспешно поклонился.

— Ваше превосходительство… — он дал петуха, голос отказался служить ему в самый неподходящий момент.

Михаил Аполлонович не стал ни здороваться, ни представляться.

— Почему больница не готова принять больного ночью? — спросил он. — Где дежурство, где порядок, где лекарства и где запасы, о которых вы ежеквартально рапортуете?

Доктор опустил глаза.

— Больница… — начал он и тут же запнулся. — Больница работает на пределе возможностей, ваше превосходительство. Людей мало, служители болеют, фельдшеров не хватает, и… Поверьте, мы делаем всё, что в наших силах.

— Вы предлагаете мне поверить? Это всё не ответ на мой вопрос, — перебил его Михаил Аполлонович. — Я спрашиваю о лекарствах и запасах.

Доктор едва заметно перевёл дыхание.

— Поставки идут плохо, — признался он. — Иногда задерживаются на недели. Иногда приходят… ну… не в полном объёме.

Такие признания явно давались ему с трудом.

— По отчётам уездная больница обеспечена всем необходимым! — вспыхнул чиновник.

Доктор замолчал. Фельдшер перестал греметь инструментами, женщина у шкафа тоже замерла, боясь даже шелохнуться.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем доктор заговорил снова.

— На бумаге… да, ваше превосходительство, на бумаге всё имеется… В действительности — нет.

Михаил Аполлонович смотрел на врача долго и внимательно.

С горем пополам больному начали помогать, и Михаил Аполлонович получил заверение, что его жизни ничего не угрожает.

Мы вышли из больницы. Лампа над крыльцом осталась позади, и её тусклый свет быстро растворился в темноте.

Мы шли втроём, и ни один из нас не спешил начинать разговор. Михаил Аполлонович шёл чуть впереди, держа руки за спиной, белый, как мел. Ревизор держался рядом со мной и молчал так же упорно, как и его отец.

Я выждал момент, достал из кармана ещё один аккуратно сложенный лист и протянул его Михаилу Аполлоновичу.

— Ознакомьтесь, когда будет время…

Чиновник взял лист и остановился под ближайшим фонарём. Жёлтый свет упал на бумагу, и в нём отчётливо обозначились строки, написанные уверенной рукой Татищева.

Михаил Аполлонович начал читать медленно, взгляд двигался по строкам внимательно и сосредоточенно. Потом достал второй лист, от аптекаря, который я вручил ему несколько минут назад, сидя на извозчике, и тоже начал читать.

Прошло несколько минут. Михаил Аполлонович читал долго, иногда задерживая взгляд на отдельных местах и возвращаясь к ним снова, словно сверяя написанное с тем, что только что услышал в больнице.

Наконец, Лютов опустил оба листа, но не убрал их, а продолжал держать в руках. Он не задал ни одного вопроса и не произнёс ни одного вывода, однако прежняя уверенность в том, что всё это — лишь некрасивые случайности и чья-то ленность, таяла на глазах.

Михаил Аполлонович аккуратно сложил листы и вернул их мне.

— Благодарю, — сказал он.

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! https://author.today/reader/551371