К нам едет… Ревизор 2

Глава 6

— Господин доктор, это господин ревизор и его писарь.

Доктор перевёл взгляд на Алексея Михайловича, затем на меня и коротко поклонился.

— Чем могу служить? — поинтересовался он.

— Мы собираем сведения о снабжении уездной больницы, — ответил ревизор. — Нам достоверно известно о задержках поставок лекарств.

Доктор от неожиданности аж вздрогнул.

— Заявки мы, поверьте, отправляем исправно, — ответил он. — Каждую четверть, как предписано. Подписи, печати, ведомости — всё в порядке.

— А поставки? — спросил я.

— Поставки приходят… иногда, конечно, не в полном объёме, но тут ведь такое дело, то погода, то неприятности какие…

Доктор запнулся и долго думал, прежде чем ответить. Он-то прекрасно понимал, что за каждое слово будет нести ответственность перед начальством в лице Татищева, который не только горожан у себя принимал, но и заведовал больницей.

Поэтому, чувствуя, что молчание затягивается, торопясь, добавил, что никаких жалоб ни у кого нет.

— Нет, значит, — сказал Алексей Михайлович и переглянулся со мной.

— Полагаю, что подробности нам следует уточнить в частном порядке, господин ревизор? — подсказал я ему.

— Да-да, в частном порядке, могу ли я просить у вас об этом? — уточнил ревизор.

— Что же, если это необходимо. Пройдемте ко мне, — пригласил доктор ревизора, делая вид, что всё это не слишком ему интересно и только отвлекает.

Моего присутствия в кабинете доктора, судя по всему, не предполагалось, но Алексей Михайлович настоял — приостановился и дал понять, что мы идём туда вдвоем.

Мы зашли в обшарпанный кабинетик.

— Дело в том, — начал ревизор, как только дверь за нами закрылась. — Что люди в вашей больнице жалуются на отсутствие лекарств. И многие, скажу сразу, изъявили желание направить общую жалобу.

Конечно, о жалобе пока не было никакой речи, но начал ревизор правильно.

— Жалобу? — переспросил доктор, приподняв бровь.

— Обращение, — поправил я. — С изложением фактов. И на вашем месте я бы присоединился к этому обращению вместе с другим персоналом. Факты отсутствия лекарств налицо, и такое обращение могло бы опередить проверочную ведомость, которую господин ревизор, вне всякого сомнения составит, выявив нарушения.

— Несомненно, — подтвердил Алексей Михайлович.

Да, я блефовал, причем на тоненького, оказывая, как сказали бы в 21-м веке, психологическое давление на доктора. Но если называть вещи своими именами — сейчас я попросту предлагал этому мужчине выгодную сделку. Он признает наличие проблемы, даже не столько признает, а по собственной инициативе высветит её ещё до проверки. И тем самым избежит ответственности…

Доктор смотрел на меня расширившимися глазами. Ему уже было всё понятно, но слишком страшно.

— Вы понимаете ли, против кого это будет обращение? — растерянно прошептал он.

— Против администрации уезда, — кивнул я, не став делать из этого никакого секрета.

— Я… могу говорить прямо, господа? — спросил доктор внезапно севшим голосом.

— Все сказанное вами останется в этом кабинете, если вы не пожелаете обратного, — заверил Алексей Михайлович.

Доктор вздохнул, не решаясь заговорить сразу. Он подошел к своему столу, налил себе воды в стакан из графина и выпил одним глотком.

— Нам здесь работать, — сказал он, обретя голос. — Людей лечить, мы не чиновники.

— Именно поэтому вам и нужно говорить, — заявил я. — Речь сейчас не о чиновниках, не о каких-то там неверных бумагах, а именно что о больных, которые сидят здесь и ждут лекарств, которых нет. И если вы будете заниматься подлогом и прикрывать чиновников далее, то должны понять: вы делаете это за счет простых людей. И перед законом будете ответственны именно вы, господин доктор.

— Почему же… — совсем растерялся тот.

Кажется, наобещали ему другого.

— Потому что при вашей позиции к ним не может быть совершенно никаких вопросов — вы ведь заверяете, что с поставкой лекарств никаких проблем нет? — глядя прямо на него, пояснил я. — А они скажут, что как же так, проблемы-то, оказывается, есть — а это вы всё скрывали. Если вам людей не жалко, то, возможно, вы пожалеете себя и своих близких?

Доктор покраснел, побледнел и, наконец, кивнул. Мы заняли стол, я развернул бумагу, и перо в моей руке заскрипело по листу.

Когда я закончил, Алексей Михайлович перечитал содержимое обращения. Доктор взял перо и поставил подпись. За ним подошёл фельдшер, потом и остальной персонал. Все они внимательно читали бумагу и кивали: да, регулярная нехватка, да, нам нечем лечить людей. И ставили подпись, а кто-то даже и улыбался при этом, словно этот лист, постепенно заполнявшийся подписями — уже победа, уже луч солнца.

И медицинский персонал, и обычный пациент прекрасно осознавал, что хуже точно не будет, а вот лучше — лучше может стать.

После больницы, убрав лист в папку, а папку — под сюртук, я нарочно свернул не к гостинице, как ожидал Алексей Михайлович, а в сторону рынка. Рынок — это и есть город. Я понимал, что если заговорит торговля, значит, заговорит весь уезд.

— Куда мы идём? — спросил ревизор, ускоряя шаг, чтобы не отставать.

— Смотреть, как живут люди, — ответил я, заходя в широкий проход под вывесками. — На рынок идем, Алексей Михайлович.

Улица полнилась гулом голосов, скрипом телег и запахами, которые невозможно было спутать ни с чем. После сырости больничных коридоров рынок показался почти оглушительным, словно город вдруг решил показать своё настоящее лицо.

Ряды лавок тянулись вдоль площади, над прилавками поскрипывали на цепях или гвоздях вывески с потемневшими буквами, а между ними двигалась толпа, в которой смешивались крестьяне, мещане, солдаты в шинелях и купцы в длинных сюртуках. Тут и там спорили о цене и торговались так громко, будто торговля была разновидностью состязания.

Я замедлил шаг и остановился под одной из вывесок. Прилавок был завален мешками, бочками и корзинами, а приказчик — молодой, но уже раздражённый тягостями этой жизни, быстро отвешивал товар, почти не поднимая глаз на покупателей.

— Не будем спешить, — сказал я ревизору. — Сначала посмотрим.

Он кивнул, и мы стали чуть поодаль, словно обычные прохожие. Наблюдать оказалось несложно, тем более после моего недавнего визита в лавку возле гостиницы, я уже знал, на что обратить самое пристальное внимание.

Сцена, как оказалось, разыгрывалась и здесь почти без изменений, словно хорошо отрепетированный фокус. Покупатель платил и получал товар, но в отличие от той лавки, где мне доводилось бывать ранее, клиент на рынке оказался не так прост. Кто-то, купив товар, нет-нет, а останавливался, возвращался и начинал спорить.

— Вы точно взвесили? — спрашивала женщина, покачивая только что свернутым кулём.

— Точно, матушка, — отвечал приказчик, не скрывая раздражения.

— А отчего ж тогда легче кажется?

— Оттого, что вы сомневаетесь.

Женщина вздыхала и уходила, не решаясь продолжать спор. За ней подходил другой покупатель, затем третий, и каждый раз разговор начинался одинаково и заканчивался тем же.

Да, здесь, в отличие от лавки Пахомова, народ был понаглее и порой лез на рожон, вот только доказать всё равно ничего не мог.

Первый настоящий конфликт вспыхнул неожиданно. Пожилой мужчина в поношенном кафтане подошел к прилавку и натугой и раздражением шмякнул на него мешок муки, который приволок с собой. Сказал громко, так, что его услышали сразу несколько человек:

— А ну перевесь!

Приказчик поднял на него усталый взгляд.

— Я уже взвесил.

— Перевесь, говорю, — повторил старик, упираясь ладонью в мешок. — Не первый раз беру и знаю, сколько должно быть. А домой пришел, взвесил — и недовес!

— У меня весы верные, — ответил приказчик резко. — Не нравится — не берите, ваши-то весы, небось, проверку у комиссии не проходили?

— Шельмец! Ты мне зубы не заговаривай! — вспыхнул старик. — Я тебе деньги плачу, а не милостыню прошу.

Я видел, что напряжение растёт, слова становятся резче, а взгляды мечут молнии.

Ревизор оглянулся на меня, словно ожидая, что я вот-вот вмешаюсь, но я лишь едва заметно покачал головой. Сейчас было важно дать сцене развиться самой. Тем более зеваки уже стягивались к прилавку, у которого конфликт набирал обороты.

— Обвешиваешь, значит, вот так людей, — сказал старик. — Думаешь, не заметят?

— Следите за языком, любезный, — процедил приказчик, краснея от раздражения, но не от стыда. — У меня всё по закону.

— Закон у тебя в кармане, — встрял кто-то из толпы. — Не стыдно людей дурить-то?

Голоса вокруг прилавка становились всё громче, и в какой-то момент спор превратился в общий гвалт. Старик стоял, упершись ладонями в мешок, приказчик сжимал губы, надеясь, что его молчание само погасит недовольство толпы. Скорее всего, такие скандалы были для него делом привычным, а главное — не имеющим никаких весомых последствий. Пошумят да разойдутся, этого он и ждал.

Так, в принципе, и произошло. Старик ещё повозмущался, а затем, понимая, что ничего не добьётся, только махнул рукой и выпалил в сердцах:

— Да чтоб я у тебя еще раз что-то покупал…

Он уже собирался уходить, но я вышел вперед:

— Позвольте перевесить на других весах, любезный, — потребовал я.

Приказчик, уже было думавший, что очередной конфликт, как всегда, сам лопнул и погас, резко повернулся ко мне.

— Зачем это ещё? Весы верные, поверенные, всё по закону. Печать имеется.

— Тем лучше, — ответил я. — Тогда и сомнений не останется у людей в верности ваших слов.

Торговец замялся, огляделся, будто искал поддержки, но в глазах людей видел лишь нетерпеливое ожидание. Всё происходило слишком быстро, и я понял, что он уже чувствует, как почва уходит у него из-под ног.

— Так у меня нет других весов, — возразил он и уже нахмурил брови, привычно собираясь в атаку: — А вы вообще кто будете, чтобы я перед вами держал отчет⁈

— Мы-то? — я вскинул бровь и медленно повернулся к Алексею Михайловичу. — Имею честь представить: коллежский секретарь Алексей Михайлович… командирован для ревизии.

Алексей Михайлович выступил из толпы, а людей после моего представления о лавке становилось все больше.

— Найдутся весы, — заверил ревизор. — Я требую перевесить товар.

Приказчик побледнел, осознавая, с кем имеет дело.

— Сейчас… — пробормотал он, нервно оглядываясь. — Сейчас принесут.

Кто-то из соседней лавки уже нёс старые чугунные весы, которые теперь пристроили прямо на край прилавка. Толпа сомкнулась плотнее, люди вытягивали шеи, чтобы увидеть всё собственными глазами.

Старик ещё раз посмотрел на нас, потом, кряхтя, поднял мешок, положил его на чашу весов и отступил на шаг. Чаша медленно качнулась, затем остановилась, и в этой тишине, повисшей над прилавком, слышался лишь скрип металла весов.

— Мало, — сказал кто-то из толпы.

— На фунт не дотягивает, — добавил другой голос.

Старик молча посмотрел на приказчика, упрямо, с усталым подтверждением собственной правоты. Толпа загудела, словно плотину прорвало.

— Я же говорил!

— И меня на сахаре обвесили!

— А у меня крупа каждый раз легче выходит!

— Да сколько ж можно терпеть!

Голоса накладывались друг на друга, люди говорили одновременно, перебивая, вспоминая все обиды и жалуясь Алексею Михайловичу на непорядочность торговцев. Я видел, как единичный спор превращается в общий разговор. Именно этого момента мы ждали.

Приказчик поднял руки, стараясь перекричать шум.

— Господа, это недоразумение! Ошибка! Весы старые, всякое бывает!

В принципе, разговор с торговцем мне был уже без надобности. Гул голосов ещё не стих, когда я понял, что наступил момент, который нельзя упустить. Толпа выговаривала теперь вслух всё то, что накопилось за долгие месяцы. Я вынул чистый лист бумаги и развернул его на краю прилавка.

— Господа, — сказал я громко, перекрывая шум, — если вы готовы подтвердить сказанное, это можно оформить письменно.

Несколько человек сразу притихли, будто слово «письменно» вернуло их к привычной осторожности. Кто-то ушёл, но другие остались. Старик, чей мешок только что перевешивали, первым посмотрел на лист.

— Так и… Что надо делать, барин? — решительно спросил он.

Я пояснил, что сейчас при них напишу на листе пару строк, а они, если согласны, подпишутся. Не спуская руки с мешка, старик закивал с мрачной решимостью, и это будто изменило что-то в самом воздухе.

— И я поддержу, — сказала женщина с корзиной, протискиваясь вперёд. — Меня тоже обвешивали.

— И меня, — добавил молодой солдат в шинели.

Люди подходили один за другим, сначала осторожно, затем всё увереннее. Лист заполнялся именами и фамилиями куда быстрее, чем я ожидал, и вскоре я поймал себя на мысли, что строк на нём осталось меньше, чем желающих жаловаться.

Недолго думая, я достал новый лист.

Ревизор стоял рядом и молча наблюдал. Здесь вполне достаточно было его присутствия, его внимательного взора и разворота плеч в плотном сюртуке.

Когда мы, наконец, отошли от лавки, шум рынка остался позади, но ощущение его не исчезло. На руках у нас были целых четыре листа жалоб от простых людей. Все они готовы были показания.

Мы с Алексеем Михайловичем некоторое время шли молча.

— Три жалобы за один день, — устало сказал ревизор. — Мост, больница… теперь торговля. Удивительно, Сергей Иванович, как это вы сделали так, что люди начали говорить… я впервые вижу подобное.

— Просто никто их до этого не слушал, вот и говорить смысла не было, — объяснил я ревизору.

В гостиницу мы вернулись уже в другом настроении — в приподнято-рабочем. Я едва успел снять перчатки, как в дверь постучали.

— Войдите, — сказал ревизор.

На пороге появился слуга в аккуратной ливрее, поклонился и протянул на подносе конверт из плотной бумаги, запечатанный крупной гербовой печатью.

— От городской управы, ваше благородие, — почтительно сказал он.

Сам способ вручения был слишком уж торжественным, чтобы не заметить его значения. Это явно был нарочитый жест…

Алексей Михайлович взял конверт, сломал печать и развернул лист.

— Приглашение на ужин, — сказал он, читая вслух. — «Городской глава имеет честь пригласить господина ревизора на ужин…».

Алексей покосился на меня и улыбнулся.

— Быстро они… — протянул ревизор. — Все заметили, значит! Всё видят!

Я молчал, наблюдая, как он снова пробегает глазами текст, проверяя, не пропустил ли что-нибудь между строк.

— Сегодня мы собрали три листа с жалобами, — хмыкнул Алексей Михайлович. — И в тот же день, к вечеру, нас уже приглашают на ужин. Или, полагаете, это совпадение, Сергей Иванович? — спросил он после паузы.

— Полагаю, что в уезде умеют считать последствия, — ответил я, тоже улыбнувшись.

— И понимают, что эти последствия будут отнюдь не самыми благоприятными…

Алексей Михайлович перечитал письмо ещё раз, теперь уже не вслух.

— Хотя «уважаемые лица уезда» в списке гостей — очень широкое понятие. Даже любопытство распирает — кто именно там будет?

Я заглянул в строки приглашения, видя что глава приглашает нас к себе на ужин «с выражением особого почтения» сегодня же в восемь часов пополудни.

Ревизор, наконец, отложил письмо на стол. Прошёлся по комнате, привычно заложив руки за спину. На дворе уже сгущались сумерки, до начала ужина оставалось чуть больше часа.

— Отказаться нельзя, Сергей Иванович, — признался Алексей Михайлович.

Тут он был прав, это непременно было бы замечено.

— Я думаю, что отказываться нам и не надо, — ответил я. — Среди приглашённых, без сомнения, будет гласный думы… господин Голощапов и господин Мухин, таким образом, окажутся в одной комнате…

Ревизор усмехнулся едва заметно, сразу поняв мой намек.

— Значит, мы идём. Сергей Иванович, я так понимаю, вы за?

— Обеими руками, Алексей Михайлович, — подтвердил я.

— Сергей Иванович, — тот прищурился, — не поделитесь ли, что именно вы намерены делать на этом ужине?

— На ужине мы будем ужинать, — заверил я.

— Простите?..

Лютов, очевидно, предвкушавший уже целую сцену, как из пьесы, теперь смотрел оазадченно.

— Мы не будем ничего никому доказывать и не будем никого разоблачать, — продолжил я.

— Вы хотите сказать, — начал ревизор осторожно, — что на ужине мы вовсе не будем говорить о проверке?

— Почему же, станем говорить и о службе, — ответил я. — О ведомостях, поставках, о дорогах в конце концов, обо всём, что положено обсуждать чиновникам за столом. Только в нужный момент и в нужной последовательности.

— Но если они начнут спрашивать прямо? Если разговор зайдёт о сегодняшних жалобах или о проверке?

— Тогда вы ответите так, как и должны отвечать чиновнику, исполняющему службу. Сдержанно, вежливо и исключительно по форме.

— По форме… Знаете, Сергей Иванович, я впервые чувствую, что форма-то, пожалуй, может быть опаснее содержания.

Я не стал спорить, потому что он был прав.

— Главное правило одно, — заверил я. — Никаких предъявлений и никаких прямых намёков. Только служебные вопросы в нужный момент.

— Но какой в этом смысл, если не говорить правду?

— Смысл не в том, чтобы сказать правду, — пояснил я. — Смысл в том, чтобы они услышали собственные несостыковки при свидетелях. Они ведь чего-то хотят от нас, Алексей Михайлович. Вот пусть и сдают себя с потрохами, а мы понаблюдаем.

Я прекрасно понимал, что на ужине и после него начнётся борьба за влияние на ревизию. Обе стороны попытаются привлечь ревизора на свою сторону.

И вот это-то и будет первым признаком того, что всё сработало. Каждый начнет искать благосклонности Алексея Михайловича и будет уверять, что именно он желает только лишь поспособствовать ревизии и ничего больше.

— Тогда следует подумать, как действовать дальше, — сказал он, когда мы начали собираться на ужин. — К кому из них следует быть внимательнее в первую очередь? И как не дать себя втянуть в их объяснения?

— Вы будете слушать, — объяснил я, занятый сменой галстука. — И благодарить за заботу о порядке в уезде. Пока что предстанете фигурой, понимаете меня? Этого достаточно.

Не бросая галстучной петли, я сделал жест руками, изображая внушительного исполина, но словно бы картонного, двухмерного. Ревизор кивнул и начал застёгивать жилет, проверяя пуговицы одну за другой.

— Я понимаю, — подтвердил он. — Я принимаю свою роль.

Ревизор аккуратно сложил платок и убрал его во внутренний карман, затем взял со стола перчатки.

— Нам пора, Сергей Иванович, — сказал он. — Бумаги что же, и на ужине будут при вас?

— Разумеется.

Мы вышли, оставив за спиной комнату и спустившись по узкой лестнице гостиницы во двор. Там нас уже ожидала повозка.

От автора:

Авторитет из 21 века в теле сироты 1888 года. Питерская шпана еще не знает, что их новый вожак строит империю по законам 90-х. Жестко и реалистично! https://author.tod ay/reader/519416/4909708