Жемчужина дракона

Глава 20. Жемчужина дракона

— Зачем она вернулась? — спросила я, когда лодка отплыла от берега. — Разве она не умышляла против вас?

— Все хорошо, леди Изабелла, — заверил меня Тристан, мерно орудуя веслами. — Помощь можно принять и от врага.

— Ради меня вы попросили ее о помощи? — я посмотрела на него в упор, держась за борта лодки, потому что море было неспокойным, и наше суденышко качало, как люльку. — А как узнали, что я нуждаюсь в ней?

— Ланчетто давно проявлял к вам интерес, — сказал он. — Нетрудно было догадаться. Но вы продолжаете задавать вопросы… Разве не убедились, что слово — серебро, а молчание — золото? Ведь я вас предупреждал.

На это мне нечего было возразить, и я уставилась на берег, снова и снова переживая в мыслях события прошедшего дня. По пристани метались золотистые точки, и я не сразу сообразила, что это были факелы.

— За нами погоня! — воскликнула я, и голос мой дрогнул. — Там люди с факелами!

— Не бойтесь, — лорд Тристан даже не стал грести быстрее. — Скоро начнется шторм, никто не поплывет по такому морю на скалу.

И в самом деле — побегав туда-сюда, факелы один за другим погасли, и ни одна лодка, ни одна фелука не отправилась за нами.

Когда мы добрались до острова, из моря уже поднялась желтая луна. Тучи быстро наползали на нее, и звезды гасли, будто невидимая рука задергивала на небе черную занавеску.

В дом мы зашли, когда с неба начали падать первые крупные капли. Тристан закрыл двери и задвинул засов.

— Спокойной ночи, леди Изабелла, — сказал он, не глядя на меня. — Вам надо отдохнуть и успокоиться после всего, что вы пережили. Отправляйтесь к себе.

Он направился в свою спальню, а я осталась стоять столбом.

— Но моя постель в вашей комнате, — напомнила я, когда он уже взялся за дверную ручку. — Вы же сами предложили мне ночевать с вами. Для безопасности.

— Сегодня вам точно ничего не грозит, — ответил он, не поворачиваясь ко мне. — На море шторм, никто не доберется до нас.

Я видела его четкий профиль — словно выбитый на старинной монете. Ресницы дрожали, губы плотно сжимались — Тристан как будто был недоволен, как будто едва сдерживал ярость, чтобы не накричать на меня. Но за что? За то, что в поисках правды я попала в лапы Ланчетто?

— Забирайте постель и уходите, — сказал Тристан и скрылся в спальне. — Только быстрее, не заставляйте ждать.

Такая перемена мне не понравилась. Куда делся учтивый брат герцога? Я бочком прошла в спальню, свернула постель. Тристан стоял у окна, повернувшись ко мне спиной. Мне ничего не оставалось, как уйти.

В моей комнате было сыро — уезжая, я забыла закрыть окно, и на полу натекла лужа. Я расстелила постель у противоположной стены и долго сидела в темноте, не зажигая свечи. Тристан велел мне успокоиться и выспаться, но я не могла успокоиться — меня до сих пор трясло, и все нервы были, как натянутая струна. Какой тут сон? Вместе с тем, я ощущала огромный прилив сил. Хотелось куда-то бежать, немедленно что-то сделать!.. Но я могла только сидеть в темной комнате, пережидая бурю, которая вновь окружила дом на скале и остервенело вгрызалась в его стены.

Вокруг меня летали призраки Бьянки, герцога и портного Паскалье. Мне казалось, я слышу их голоса, требующие отмщения. Справедливость должна восторжествовать, честное имя матери Тристана должно быть восстановлено. Она не убийца, и ее сына не должны называть «сыном сумасшедшей».

И есть еще кто-то, кто хочет того же, что и я — справедливости. И он не призрак, он человек из плоти и крови. И он выбрал меня в союзницы. Это было так же ясно, как то, что солнце всегда восходит на востоке.

Солнце на востоке… дерево с ветками вместо змей… человек под деревом играет на свирели…

Я сжала виски, пытаясь вспомнить что-то. Что-то светлое, из детства, но важное, связанное со смертью Бьянки…

Дерево и змеи… дерево и змеи…

Змеиное дерево!

Догадка осенила меня одновременно со вспышкой молнии, и я подскочила, как будто молния ударила в меня.

Я вспомнила сказку, которую рассказывала мне матушка, когда я была еще ребенком. Парень играл на свирели, приползала змея и танцевала, и приносила музыканту каждый день по золотому. Однажды змея умерла, и на ее костях выросло змеиное деревце, у корней которого каждый день появлялся золотой. Чтобы победить завистливого соседа, парень поспорил, что солнце взойдет на западе, и так как он был прав, солнце взошло на западе…[4]

Служанка вдовствующей герцогини говорила про амарант, называя его змеиным деревом. Потом горшок с амарантом разбился, и леди Ромильде стало плохо… Я нечаянно разбила горшок с этим цветком, и леди Ромильда сочла это дурным знаком… Но почему-то подарок в виде амаранта ей не понравился…

Амарант — змеиное дерево, и золотая монета у его корней…

Было чувство, что я блуждаю по лабиринту и вот-вот найду выход, но опять и опять натыкаюсь на стены.

Есть кто-то, кто знает, что произошло, и хочет об этом рассказать. Но Тристан советует мне не вмешиваться в это дело. Он боится. За меня или… за себя?..

Я встала и на цыпочках вышла в коридор. Дверь в спальню лорда Тристана была закрыта, но не заперта. Я толкнула ее — и она подалась.

Открыв дверь шире, я остановилась на пороге, не осмеливаясь пройти дальше.

Лорд Тристан не спал. Он сидел на постели, перед столом, и держал в одной руке низкую чашку, а в другой — фарфоровый чайник. Тристан как раз наливал из чайника в чашку прозрачную жидкость, которую я сначала приняла за воду. Но эта вода пахла резко, как вино.

— Зачем пришла? — спросил Тристан неожиданно грубо.

— Мне уйти? — спросила я тихо.

— Да, — тут же ответил он, но тут же окликнул: — Нет, подойди.

Он со стуком поставил чайник, расплескав часть содержимого, и я поняла, что не слепота была причиной его неловкости.

— Вы пьяны, господин, — сказала я.

— Бывает, — ответил он с издевкой, достал из-под столешницы вторую чашку, безошибочно взял фарфоровый чайник и до краев наполнил ее прозрачным напитком. — Попробуй. Это восточное вино. Оно горячее, как солнце.

— Благодарю, но нет, — отказалась я.

— Садись и пей, — он сказал это странным голосом — низко, с подрыком, и у меня сами собой подкосились колени.

Я села на подушку, напротив, по другую сторону стола, не смея ослушаться.

Тристан придвинул мне чашку и сел, уперев руку в бедро.

— Пей!

Я послушно взяла чашку и сделала глоток. Дыхание перехватило, напиток обжег мне горло, как огнем, я уронила чашку и закашлялась. К моему удивлению, чашка, которой полагалось упасть на стол, даже не зазвенела. Придя в себя и обретя способность нормально дышать, я увидела, что чашку держит Тристан. Он смог поймать ее, не расплескав вина.

— Всё ясно, пить ты не умеешь, — сказал он насмешливо и опрокинул вино в себя, даже не поморщившись.

— Зато у вас неплохо получается, — заметила я. — Особенно ловить чашки на ощупь. Тут должен быть настоящий талант.

То, что произошло дальше, больше походило на события из кошмарного сна. Лорд Тристан вскинул на меня глаза, и я вздрогнула — они были не мутно-голубые, бельмами, а темные, искристые, как у сокола.

Я не успела решить — стоит пугаться этого или нет, как вдруг Тристан отбросил чашку, взвился с места, перескочив столик, и опрокинул меня на пол, уложив на спину, а сам устроился сверху, перехватив мои руки за запястья и прижав их над моей головой.

Только тогда я услышала жалобный звон разбивающейся чашки и сначала подумала, что на нас напали, и Тристан защитил меня от стрел, но тут он поцеловал меня.

Поцеловал в губы, припав ко мне жадно и крепко. Я задохнулась от этого поцелуя, как от прозрачного вина, и застонала, пытаясь отвернуться. Тристан оторвался от меня, тяжело дыша. Глаза его сверкали, как звезды, и он смотрел на меня. От него пахло морем и медом.

— Ты не слепой, — сказала я, — и это ты спас меня от Ланчетто.

— А это ты целовала меня тогда, а не Милдрют, — сказал он и снова поцеловал меня, принуждая приоткрыть рот.

Он отпустил мои руки, ощупывая мою грудь, бедра, опять грудь. Он потянул ворот моего платья, чтобы забраться ладонью за корсаж, и в это время я схватила Тристана за волосы, дернув изо всех сил. Он взвыл, приподнявшись на локте, а я толкнула его, повалив сначала на бок, а потом на спину, и уселась на него верхом, задрав подол платья, чтобы было удобнее сидеть.

— Значит, ты дракон, — сказала я, уперевшись ладонями ему в плечи.

— Ты же догадалась, — ответил он и опять повалил меня, оказавшись сверху.

Мышцы так и заиграли под его гладкой кожей — твердые, как железные. Нет, я ни за что не справилась бы с ним, вздумай даже сражаться насмерть.

— Это было нетрудно, — сказала я насмешливо, глядя ему прямо в глаза. Мой взгляд удержал его от очередного безумства, хотя я чувствовала, как он возбужден, и что страсть и ярость переполняют его. — Не пойму только, как тебе удалось дурачить других так долго.

Он пропустил всё мимо ушей и хотел опять меня поцеловать, но я чуть отвернулась, показывая, что не желаю продолжения.

— Я хочу тебя прямо сейчас, — выдохнул он, и голос его звучал глухо, с присвистом. — Я давно хочу тебя.

Я бы не удивилась, мелькни сейчас между его губ раздвоенный змеиный язык.

— Ты так долго ждал, — прошептала я, удерживая его взглядом, — почему же решился теперь?..

— Надоело притворяться, — ответил он, прижимаясь ко мне всем телом и начиная двигаться медленно и ритмично. — Надоело играть, надоело прятаться… Сегодня я чуть не потерял тебя…

Эти змеиные движения и жаркие слова, эта неприкрытая страсть, шум бури и полумрак комнаты — всё опьяняло меня, кружило голову, смущало разум. А может, виной тому было огненное вино — всего глоток, но обожгло даже сердце. Тело моё откликнулось на призыв. Не могло не откликнуться, потому что в этом человеке — или драконе — я видела стихийную силу, возбуждающую опасность, молодость и красоту, но больше всего пьянило ощущение моей власти над ним. Он хотел взять меня, но я не позволила — и он отступил. Повелевать стихией — морской бурей, морской бездной — только от сознания этого можно было сойти с ума, и самой стать дикой, как люди на заре мире, когда всё было просто, и никто не сдерживал желаний сердца.

Усилием воли я обуздала безумие, готовое захватить меня всю, без остатка, и спросила:

— Так что было под змеиным деревцем?..

— Никак не уймешься… Остановись, Жемчужина, пока не поздно…

Моего сознания не сразу достигло, что он назвал меня по имени — Маргарита.

— Получается, моя тайна — тоже не тайна, — прошептала я, положив ладонь ему на щеку. — Тогда зачем нам молчать, если почти все тайны раскрыты?

— Сейчас я не хочу говорить, — признался он, — я хочу тебя.

Он снова набросился на меня с поцелуями — целовал мои глаза, щеки, губы, спустился ниже, припав к шее. Его безумие захватывало меня, его страсть находила отклик и во мне, и это пугало и… вызывало восторг. Я считала, что никогда не посмотрю на мужчину, охваченного страстью, кроме как с брезгливой насмешкой, но здесь и сейчас я не помнила тех испытаний, что мне пришлось пережить. Ответить на любовь дракона — это было все равно, что раскачиваться на качелях над обрывом.

— Моя Жемчужина… — шептал он, дергая шнуровку на моем корсаже и спуская с моих плеч рубашку, — моя Маргарита…

— Подожди! — воскликнула я, еще удерживаясь на краю обрыва, еще оставаясь человеком, хотя животные страсти готовы были вот-вот меня захлестнуть. — Остановись, прошу!

Он замер, до боли сжимая меня в объятиях, а потом свалился рядом, перекатившись на спину, закрыв глаза и простонав сквозь зубы. Грудь его вздымалась и опускалась сильно и порывисто, и я положила ладонь ему на грудь, чтобы опереться и сесть.

— Ты много выпил, — сказала я тихо, приводя в порядок свою одежду. — А я… я никогда не знала мужчину. Если ты и правда меня хочешь, то давай сделаем все не так…

Тристан медленно поднял ресницы. Глаза в звездных искрах смотрели на меня с такой надеждой, что я засмеялась.

— Будем людьми, а не диким зверьем, — я встала и забрала со стола фарфоровый чайник с остатками вина. — Это надо убрать. Как вообще это можно пить? Все равно, что глотать раскаленное олово.

— Маргарита… — позвал он, приподнимаясь.

— Магали, — поправила я его. — Маргарита — это слишком громоздко. Оставим это имя для панегирика в мою честь. Родители звали меня Магали, зови и ты.

Я убрала чайник в стенную нишу, поборов соблазн вылить в море эту огненную воду, а потом села на постель, похлопав ладонью рядом с собой. Тристан поднялся быстро и гибко, я даже не успела уследить за его движением. И вот уже он сидит рядом со мной, и его рука осторожно гладит меня по спине, ложится на плечо.

— Так что было под змеиным деревцем? — повторила я вопрос.

Он ответил не сразу, скользя губами по моей щеке, касаясь мочки уха, щекоча шею горячим дыханием, а потом сказал:

— Жемчужина…

— Магали, — нетерпеливо возразила я. — Не называй Маргаритой, пожалуйста.

— Ты не поняла, — он взял меня двумя пальцами под подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Под амарантом была жемчужина. Жемчужина дракона.

Мы просидели до утра, и если Тристан то и дело сбивался, пытаясь обнимать меня и целовать, я была захвачена его рассказом и могла думать лишь о трагедии, что произошла в Анжере десять лет назад.

— Мать пожертвовала собой, чтобы спасти меня, — говорил Тристан, перебирая мои распущенные волосы, — она была сиротой, дочерью простого учителя из воскресной школы — ни наследства, ни влиятельных родственников. Пела в церковном хоре, когда отец ее увидел и сделал конкубиной, потому что к тому времени был уже женат, и родился Ланчетто. Мать не могла дать мне войско или золото, но она дала другое оружие — драконову жемчужину, чтобы я смог выжить.

— Где же она? Жемчужина? — спросила я, волнуясь.

— Вот здесь, — он взял мою руку и положил себе на грудь. — Она заменяет драконам сердце. Она дарит драконью сущность, а с нею — неуязвимость и силу. Я пользовался ею осторожно. Когда ездил в Анжер, то чаще всего прятал жемчужину в гроте.

— Вот как твои раны затянулись! Когда ты спас меня от стрелы!

— Да, жемчужина излечивает все раны и болезни, — подтвердил он. — Но вместе с неуязвимостью она приносит холод. Когда я дракон, я не могу согреться. Помогают только вино, золото и… ты.

— Я?!

— Ты горячая, как полуденное солнце, — он обнял меня за талию, прижимая к себе, — Рядом с тобой мне никогда не было холодно. А сейчас ты просто испепеляешь меня…

— Хочу узнать всё до конца, — напомнила ему я, и он отпустил меня с тяжелым вздохом,

— Моя мать была очень умной, она прочитала сотни книг, — продолжал Тристан. — Все это — ее библиотека, — он указал на полки. — А я презирал ее. Презирал за то, что она была человеком, что она была любовницей, а не законной женой, смеялся над ее книгами и терпеть не мог, когда она пыталась позаботиться обо мне. Я считал себя сильным, умным — а на деле был дураком. В тот вечер мы с Ланчетто сражались на турнире. Я победил, и был горд этим. Мне казалось, весь мир принадлежит мне. И вдруг — слепота. Когда все случилось, я был страшно зол на мать, проклинал её, оттолкнул, когда она пыталась меня обнять. Я думал, это она убила отца, и не пришел к ней в тюрьму. Хотя она знала, что я не приду — поэтому и оставила мне подсказки…

— Рисунок на стене? — спросила я, почти не дыша от волнения.

— Да, рисунок, — кивнул он. — Чтобы я знал, где искать. Но я не сразу догадался. Помогла моя кормилица. Я видел, что сначала мать подошла к ней и что-то сказала на ухо, а потом попросила разрешения произнести хвалебную речь в мою честь. Она сказала: «Сын мой! Моя любовь к тебе огромна, беспредельна, вечна, она как амарант — никогда не увянет». Все захлопали, засмеялись, и я засмеялся тоже, потому что всё это показалось мне глупым. А она схватила из жаровни пригоршню горячей золы и…

— Она не хотела сделать тебя калекой, — сказала я пылко, — она хотела защитить тебя.

— Да, только я догадался об этом гораздо позже. Когда стало известно о гибели отца — сразу понял, что искали жемчужину. Драконья жемчужина — это тайна нашего рода. Те, кто рождаются людьми, не знают о ней. Но мой отец был слишком доверчив. Он рассказал обо всем матери. Мог рассказать кому-то еще. Я не знал, нашли ли жемчужину, и не знал, кто убил отца. И ничего не мог сделать, потому что был беспомощный, как ребенок. Няня стала моими глазами — она рассказала про кровавый рисунок на стене, и я вспомнил о сказке, вспомнил речь об амаранте. И еще были слова матери, которые она сказала кормилице: «Позаботься о моем сыне. Стань его глазами, стань его поддержкой, потому что меня скоро не будет. Скажи ему, что его спасение — в земле. Поклянись, что никому не откроешь этого, только ему». Змеиное дерево, пышно распустившийся амарант на террасе, спасение в земле — только через полгода я понял, где надо искать. Мать закопала жемчужину в цветочный горшок, у корней амаранта. Долгие месяцы я был слеп, беззащитен, чувствовал себя преданным и несчастным. Я был уверен, что это мать убила отца, чтобы завладеть жемчужиной. Но мачеха переменилась ко мне, начала жалеть, приглашала докторов, а когда те сказали, что излечение невозможно — вздохнула с облегчением. Ведь больше я не был угрозой ее сыну. Мне пришлось научиться быть слабым, научиться принимать чужую заботу. Только теперь я осознал, что моя мать сделала для меня.

— Она превратила тебя из чудовища в человека, — сказала я. — Но думаю, она не заглядывала так далеко. В тот момент она хотела защитить тебя, спасти. И она это сделала.

— Кормилица достала жемчужину для меня, — продолжал Тристан, — но разбила горшок с амарантом, совсем, как ты. Я нашел жемчужину, зрение вернулось, но ненависть не прошла… Я не знал, кто убийца и притворялся слепым. Разве кто-то будет опасаться калеку Тристана?

— Милдрют… — я прищурилась, посмотрев на него внимательно.

— Да, — чуть смутился он. — Она закапывала мне глаза медом и соком гераклиума не по злому умыслу. Это была хитрость, чтобы обмануть всех.

— Ты заигрался в обман, — произнесла я укоризненно. — Я поверила, что она желает тебе зла. Но почему ты прогнал ее? Ты не доверял мне?

— Может, я потому и выжил, что никому не доверял, — сказал он просто.

— Но ты дракон! Кого тебе бояться!

— И дракон уязвим, если знать, как к нему подойти.

— Значит, кто-то надел такой же маскарадный костюм, как у герцога, — рассуждала я вслух, — и сыграл его роль на празднике. К тому времени твой отец был давно мертв, а потом убийца избавился и от свидетеля — Паскалье поплатился за свою жадность. Но кто убил герцога и как твоя матушка получила жемчужину? Выходит, это она разрубила грудь твоему отцу…

— Нет, не так, — ответил Тристан. — Драконью жемчужину невозможно получить силой. Жемчужину можно получить только по желанию дракона.

— Это значит… твой отец отдал жемчужину добровольно? Твоей матери?

— Да, получается, что он отказался от своей драконьей природы. Наверное, поэтому его и смогли убить.

— Но кто? Кто совершил такое злодеяние?

— Не знаю, — он покачал головой. — И теперь не хочу знать.

— Почему?!

— Потому что чуть не умер, когда думал, что потерял тебя, — он взял мое лицо в ладони. — Знаешь, когда я увидел тебя в первый раз? На террасе, когда ты с бароном приехала во дворец. Я увидел тебя — и уже не смог позабыть. Твои волосы горели на солнце, ты склонилась — и они полились с плеча огненной волной. Как будто ты вся была объята пламенем. Я узнал, что ты — невеста Ланчетто, и впервые позавидовал ему. Да что там, впервые я его возненавидел! И я сразу понял, что ты тоже понравилась ему. Я с ума сходил, когда он танцевал с тобой, и пошел следом, когда ты убежала, и успел заметить, как этот гаденыш тащит тебя с террасы… А потом король привел тебя ко мне. Магали… — он легко коснулся губами моих губ. — Я столько мечтал о тебе… И сейчас мечтаю…

— Можно я хотя бы приму ванну, — ответила я шепотом, закрывая глаза и отдаваясь его ласкам, — и постелю свежие простыни…

— У меня есть идея получше, — сказал он, вдруг отстранившись. — Скоро рассвет. Давай позавтракаем, а потом я тебе кое-что покажу. Только не бойся.

— Господи, — вздохнула я. — Я целовалась с драконом. Чего мне теперь бояться в этом мире?

— Обещаешь не бояться? — Тристан спрашивал об этом уже в третий раз и заметно волновался.

Рассветное небо раскинулось от края до края, когда мы вышли из дома и отправились в грот.

— Я уже видела дракона, — утешила я Тристана, — и не сошла с ума.

— Когда я превращусь, я не смогу тебя слышать, — объяснял он, — смогу разговаривать с тобой, но слышать не смогу…

Мне было немного смешно оттого, что дракон — грозный хозяин моря, оправдывается, как провинившийся мальчишка.

— Потом заберешься ко мне на спину и держись за гребень, — продолжал Тристан, спускаясь по каменной лестнице первым и заботливо подавая мне руку. — И не бойся, я поплыву медленно, ты не сорвешься.

— Куда мы отправимся?

— Увидишь, тебе очень понравится, — он оставил меня на последней ступеньке, а сам сбросил халат и рубашку, оставшись голым, и нырнул в темную воду.

Мне пришлось недолго ждать. Волны у моих ног вспенились, разошлись, и появилась плоская голова в янтарной чешуе. Длинная шея изогнулась гибко, по-лебединому, и в моей голове прозвучал голос — словно кто-то шептал мне в самые уши: «Иди ко мне, и не бойся…».

Но я не боялась. Странно, ведь при первых встречах с Тристаном меня охватывал животный ужас, но я считала, что всему виной его покалеченные глаза. А теперь, узнав, что он — чудовище, я не испытывала страха. Почему? Потому что невозможно бояться того, кто спас тебе жизнь, и кого ты спасала сама?

Подумав, я тоже разделась, без стеснения сбросив всю одежду, вплоть до нижнего белья. Я вдруг почувствовала, что должна войти в море именно так — безо всяких покровов, чтобы ощутить полную свободу, единение со стихией. Дракон не сводил с меня круглых немигающих глаз, и подплыл совсем близко, чтобы мне легче было сесть к нему на спину.

Драконье тело по хребту покрывали роговые пластины. Я коснулась их рукой и поняла, что они совсем не острые, как показалось мне сначала. Я обняла чешуйчатую шею и соскользнула в воду.

В этот раз море приняло меня благосклонно — словно подставило ладони, ласково поддерживая.

«Держись крепче», — прозвучало в моей голове, и я послушно ухватилась за роговой гребень, оседлав дракона и сжав колени. Змей ударил хвостом и поплыл к выходу из грота.

Море было удивительно теплым, и волны, отражая утреннее небо, казались перламутровыми. Мы плыли гораздо быстрее, чем плавали на лодке, и соленые брызги летели мне в лицо. Я разглядела, что у дракона были четыре лапы и два крыла — кожистых, как у летучей мыши. Золотистое тело подо мной извивалось, рассекая волны, а плоская голова то и дело поворачивалась ко мне.

Я махала ему рукой, показывая, что со мной все в порядке, и прижималась к нему все сильнее. Восторг, радость и ощущение абсолютной свободы переполняли меня, и это было настоящим счастьем!..

Солнце показало золотистый край, и море вокруг нас поменяло цвет — оно стало бирюзовым, прозрачным до донышка. Одинокая скала превратилась в крохотное черное пятнышко, а дракон уносил меня всё дальше и дальше…

«Смотри вперед», — произнес нечеловеческий голос в моем сознании, и я вытянула шею, с любопытством вглядываясь в бирюзовую даль. Колыхающиеся волны как по-волшебству превратились в кроны деревьев, и впереди показался остров. Море обмелело, так что я видела дно — белый мелкий песок и замшелые зеленоватые камни. Между камней мелькали стайки разноцветных рыб — красные, синие — они сверкали блестящими спинками, как драгоценные камни.

Дракон поплыл медленнее, а потом пошел, цепляясь когтистыми лапами за подводные валуны.

Я увидела рощу и белый песок, и маленькую хижину из хвороста, с конусовидной крышей.

— Что это? — воскликнула я, позабыв, что дракон не может меня слышать.

Ноги мои уже доставали дна, и дракон осторожно скинул меня со спины.

«Иди на берег», — сказал он, и я послушно побрела в сторону острова.

Рыбки щекотно тыкались мне в живот, и я разгоняла их пестрые стайки руками. Я вышла из воды по пояс, когда Тристан вынырнул позади меня уже в человеческом облике и обнял, прижимаясь всем телом.

— Почему ты разделась? — услышала я обыкновенный, человеческий голос.

— Потому что только это — правильно, — ответила я, не оглядываясь. — Чтобы почувствовать стихию, и чтобы она приняла тебя, надо быть свободным от всего.

— Стань свободной вместе со мной? — попросил он и поднял меня на руки, легко вынося из моря на берег.

— Наверное, только с тобой я и смогу обрести свободу, — ответила я, лаская его плечи.

— Магали… — выдохнул он, сияя глазами.

С этого момента я перестала принадлежать себе. Тристан внес меня в хижину, и начал целовать, как безумец, едва не задушив меня в объятиях.

Краем глаза я заметила постель — такую же низкую, как в доме на скале, застланную восточным покрывалом.

— Пойдем наружу, — еле выговорила я, теряя голову от близости дракона. — Я хочу быть по-настоящему свободной…

Мы расстелили покрывало в тени деревьев и внезапно оробели, встав на колени, лицом друг к другу.

— Ты красивая, — шептал Тристан, жадно глядя на меня, — и смелая…

— Не всегда, — призналась я с принужденным смешком. — Сейчас я ужасно боюсь… У тебя уже был кто-нибудь?

Он отрицательно покачал головой.

— Брат герцога не знал ни одной женщины? Ни за что не поверю, — я пыталась за бравадой скрыть нервозность. Но я ни о чем не жалела, и не желала останавливаться.

Море колыхалось в нескольких шагах от нас, солнце светило с безоблачного неба, и мы с Тристаном были только вдвоем, словно во всем мире не осталось больше людей, только мы… И я готова была провести еще три года… нет! тридцать лет в монастыре! — ради этого мгновения.

— Мне кажется, я всю жизнь ждал только тебя, — сказал Тристан, укладывая меня на спину, и шепнул совсем как когда собирался стать драконом: — Не бойся…