Жемчужина дракона

Глава 10. Новая жизнь

Утром я проснулась и не сразу поняла, где нахожусь, глядя в деревянный потолок. До меня доносились дыхание ветра и моря, солнце бросало в комнату снопы золотистых лучей, и кричали чайки.

Дом на скале.

Я в доме на скале.

Лежа в постели, я наблюдала, как скачут солнечные зайчики по стенам, и мне казалось, что все это — продолжение сна.

Набросив халат поверх ночной рубашки, я отперла двери, прошла коридором, прислушиваясь, что делается в комнате лорда Тристана, но там было тихо. Ни в ванной комнате, ни в кухне никого не было, и я уже подумывала, не бросили ли гостеприимные хозяева меня здесь в одиночестве, но тут услышала голоса лорда Тристана и его служанки.

Выглянув из дома, я увидела и саму парочку — они наслаждались беседой и утром. Брат герцога принимал ванну, удобно расположившись в каменной чаше, а Милдрют сидела на ее краю и болтала ногой.

Мне не было слышно, о чем они говорили, но Милдрют то и дело смеялась. Вот она вскочила, подхватила простыню, которая лежала рядом на складном стульчике, и развернула ее.

Тристан поднялся, встряхивая влажными кудрями, а я позволила себе три секунды чистейшего соблазна — посмотреть на идеально сложенного мужчину, еще и абсолютно голого при этом. Я наблюдала, как Милдрют набрасывает простыню своему хозяину на плечи, помогает вытереться, и не смогла сдержать усмешки. Эти двое и в самом деле были презабавной парочкой. Наверное, им и в самом деле никто не был нужен — в странном доме, посреди бескрайних волн…

Вернувшись в кухню, я осмотрела запасы провианта. Брата герцога кормили не слишком изысканно, но все необходимое было. В основном — овощи и фрукты, рис и просо, нашлось несколько кусков солонины и кувшин с отличным оливковым маслом. Хлеб они вряд ли пекли сами, потому что на столе лежала половина пшеничной булки, уже начавшая черстветь.

В монастыре я научилась печь содовый хлеб — это было быстро, вкусно и постно. И сейчас решила применить на деле полученные знания.

Растопив печь, я замесила тесто, посыпала булку семенами кориандра, которые обнаружила в многочисленных коробочках и мешочках, бестолково сваленных на полке, и сделала на поверхности крестообразный надрез. Сестра Леонелла, одна из немногих, кто относился ко мне в монастыре с теплотой, утверждала, что без этого содовый хлеб не получится. Я не была столь фанатична в вере, но после пары загубленных хлебов предпочла не противиться древнему рецепту, а исполнять его в точности.

Когда печь прогрелась, я вымела золу и поставила хлеб, уже заранее предвкушая, какой он получится вкусный. К хлебу нашлись овечий сыр и яйца, и это был уже настоящий пир.

Вскоре запахло свежей выпечкой, и почти сразу в кухне появились Тристан и Милдрют. Он — в белой длинной рубашке и шелковом халате нараспашку, она — в кофте без рукавов и неизменных штанах. Разумеется, он держал Милдрют за плечо, а она посмотрела на меня высокомерно и сказала:

— У нас объявилась стряпуха.

— Вам не надо было утруждать себя, леди Изабелла, — сказал Тристан. — Мы прекрасно обходились…

— Но я не привыкла обходиться без свежей выпечки, — ответила я, вооружаясь деревянной лопатой, чтобы достать готовый хлеб. — Надеюсь, вы простите мне мое самовольство.

Конечно, это было чистейшей воды ложью — в монастыре мне, порой, случалось обходиться плесневелыми корками

Только Тристану и Милдрют ничего не было известно о моих злоключениях, и Милдрют тотчас закрутила носом — наверное, ее покоробили мои аристократические привычки.

— Я же сказал, что вы можете распоряжаться здесь всем на свое усмотрение, — заверил меня Тристан. — Пользуйтесь всем, чем угодно, леди Изабелла.

Обжигая пальцы, я отломила краюшку, положила ее на тарелку и поднесла лорду Тристану, предложив:

— Попробуете, получился ли хлеб, мой господин?

Он поднял руку, и я помогла ему отыскать тарелку. Он взял хлеб и понюхал:

— Даже по запаху очень вкусно, — сказал он тепло. — Такой хлеб у нас не пекут.

— Это монастырский рецепт, — тут же ответила я. — Папочка очень заботился о моем воспитании, поэтому последние годы я жила в монастыре. Но, может, вы согласитесь и позавтракать со мной?

— Это было бы честью для нас, — ответил он учтиво. — Обычно я ем в своей комнате, но мы можем устроиться в вашей, если угодно…

— О, не будем менять ваших привычек! — заверила я его. — Я сейчас же принесу завтрак в вашу комнату, с вашего позволения.

— Вы очень добры, — сказал он растроганно.

Лицо Милдрют в это время выразило все отношение к моей доброте, но она послушно повела своего хозяина в его комнату, а я собрала на поднос еду, положила столовые приборы и салфетки. Замечательный повод осмотреть комнату лорда Тристана. Ведь именно окружение больше всего говорит о человеке.

Когда я, держа поднос, подошла к спальне хозяина дома, дверь была услужливо открыта. Я прошла, оглядываясь, и даже не скрывала любопытства. Эта комната почти ничем не отличалась от покоев лорда Тристана в замке ди Амато и от моей спальни в доме на скале. Низкая постель, низкий столик, сработанный крепко и почти грубо, подушки вместо стульев. Единственным отличием были книги — они стояли на многоярусной полке, занимавшей всю стену от пола до потолка.

— Сколько здесь книг, — сказала я, поставив поднос на стол, за которым уже сидели Тристан и Милдрют.

— Признаться, это моя слабость, — ответил лорд Тристан с улыбкой. — В детстве я очень любил читать. Теперь это удовольствие для меня недоступно, но Милдрют иногда…

— Если вам угодно, — перебила я его, раскладывая по тарелкам хлеб, сыр и овощи, — то с этого дня читать вам буду я. Не волнуйтесь, я очень хорошо читаю.

— Научились этому в монастыре? — поддела меня Милдрют.

— Научилась этому в доме отца, — поправила я ее сладко. — Но в монастыре довела это искусство до совершенства. Могу читать даже во сне.

— Какое искусство! — нарочито восхитилась Милдрют.

— Монахини научили, — сказала я нарочито доверительно. — Они большие мастерицы до всяких чудес.

Это было совершеннейшей правдой — одним и наказаний было чтение псалмов от начала и до конца. На это уходила целая ночь, но стоило замолчать и начать клевать носом, как надзирающая монахиня крепко стегала меня поперек голеней прутом. При таком «учителе» поневоле научишься читать без запинки даже стоя на голове.

— Наверное, было очень тяжело привыкнуть к монастырской жизни, — сочувственно протянула Милдрют, не притрагиваясь ни к хлебу, ни к угощению, которое я поставила на стол, в то время как лорд Тристан с удовольствием пробовал и выпечку, и сыр с овощами, политые оливковым маслом.

— Вовсе нет, — легко солгала я. — Мне там нравилось. Тишина, покой… Совсем как здесь. Только не было моря. И порой мне было очень одиноко. Ведь всегда одиноко, когда нет человека, равного тебе по уму и положению, чтобы обрести родственную душу.

Выпад попал в цель, и Милдрют бросила на меня злобный взгляд.

— Надеюсь, здесь вам будет так же спокойно, как в монастыре, и не одиноко, — утешил меня лорд Тристан, найдя мою руку и ласково пожав. — А если вы согласны читать мне — то этим окажете…

— Конечно, согласна, — быстро сказала я, в ответ нежно похлопав его по руке, держащей мою руку, и осторожно высвободив свои пальцы. — И если желаете, начнем сразу после завтрака.

— Это было бы чудесно, — сказал он добродушно. — Простите, что прикоснулся, вам это неприятно. Больше не буду, леди Изабелла.

Я пошла красными пятнами, а Милдрют опустила глаза и поджала губы.

— Что вам прочесть? — спросила я, когда с завтраком было покончено, а тарелки и чашки отнесены в кухню.

— Выберете что-нибудь на свой вкус, — попросил лорд Тристан, устраиваясь на постели полулежа и подпирая голову.

— Тогда я возьму "Приключения рыцаря Макарио", если вы не против, — я взяла с полки книгу, села на подушку, брошенную на пол, и приступила к чтению.

Так началась моя жизнь в доме на скале.

Я встречала и провожала день вместе с солнцем, как чайки, что гнездились в скалах. Уже на третий день я осмелела настолько, что проснувшись раньше Тристана и Милдрют, забралась в ванну под открытым небом. Вода была восхитительно теплой, и я долго плескалась, глядя в бирюзовое небо. Это и в самом деле было похоже на сказку — вот так плескаться голышом, наслаждаясь солнцем, ветром и почти свободой. Почти — потому что все-таки, это была не свобода, хотя и не тюрьма.

Больше всего меня манили качели, но заржавленные цепи пугали — выдержат ли? Если последний раз на них качалась еще матушка лорда Тристана, десять лет назад, я могу улететь с острова, подобно дракону. Только полечу не вверх, а вниз.

Обитатели дома не мешали мне жить по-своему, но я взяла за правило стряпать хлеб по утрам, а после завтрака читать лорду Тристану. Книг в его библиотеке было много, все больше — рыцарские романы, они были легки, незамысловаты, и как нельзя лучше подходили этому спокойному дому, морю и солнцу. Я отдыхала мыслями и сердцем, читая о похождениях бравых сира Роланда, сира Милона и доблестного сира Бальтазара. Словно зверь, забившийся в безопасную нору, я залечивала свои раны и набиралась сил. И день тянулся за днем так медленно, но так упоительно.

Обычно мы с Тристаном располагались у него в комнате, он полулежал на постели, а я сидела на полу, на подушке, или прохаживалась туда-сюда, когда хотела размяться. Милдрют в такие часы откровенно страдала — сначала она пыталась слушать, потом отважно боролась со сном, а потом начинала клевать носом.

Что касается Тристана, он слушал с интересом, и после обсуждал со мной прочитанное. Я обнаружила, что он неплохо разбирается в литературе, знает много баллад и стихов знаменитых менестрелей. Мне нравилось беседовать с ним. Он был умен, порой — остроумен, и, в отличие от своего брата, необыкновенно деликатен. С его стороны не было произнесено ни одного оскорбительного или даже двусмысленного намека, он всегда был вежлив, спокоен и предупредителен.

Милдрют таскалась за ним, как верный пес, и я поняла, что мои догадки были правильны — служанка влюбилась в хозяина до беспамятства. Лорд Тристан, наверное, догадывался о ее чувствах, но никак не поощрял их, хотя был с Милдрют очень добр и даже нежен.

В какой-то момент я прониклась сочувствием к телохранительнице, но не спускала ей ни одной колкости в свой адрес. Несомненно, Милдрют был простолюдинкой, и я считала, что лорд Тристан слишком разбаловал ее, позволяя вести себя с аристократами на равных. До открытых пикировок не доходило, но мира между мной и ней не было.

Конечно, помнила я и о приказе короля Рихарда. Иногда он снился мне — ночью, на скале, с раззявенной пастью, полной острых змеиных зубов. Тут поневоле припомнишь, что тебя отправили в дом на скале не плескаться по утрам, и не наслаждаться покоем.

Пользуясь слепотой хозяина, я беззастенчиво обшаривала его комнату — методично, упорно, просматривая стенные шкафы, сундуки и даже книги. Но ничего подозрительного не было. Я даже не совсем понимала — что должно быть подозрительным, и испытывала угрызения совести перед лордом Тристаном.

Иногда я поглядывала на него — украдкой, искоса, когда рядом находилась Милдрют, а иногда смотрела открыто, потому что он все равно не мог видеть моего взгляда. Смотрела, потому что на него невозможно было не смотреть — он был красив, как бог. Вернее, как животное, как хищный зверь. Под гладкой кожей так и перекатывались мышцы, выражение лица было лениво-мечтательным, а темные кудри рассыпались по плечам. Если бы не пугающие глаза, его и вправду можно было посчитать языческим богом, особенно когда он наслаждался купанием, сбросив все покровы.

Почти все время он проводил с Милдрют. Она ухаживала за ним с заботливостью нянюшки, и однажды я через неплотно прикрытую дверь видела, как телохранительница закапывает лекарство в глаза лорду Тристану. Он шипел от боли, а Милдрют со слезами на глазах умоляла его потерпеть.

— Надо ли так мучиться? — спросила она, закупоривая бутылочку из зеленого непрозрачного стекла.

Тристан не ответил, а Милдрют заметила меня и свирепо указала пальцем, молча предложив пойти прогуляться. Конечно же, подальше от ее дражайшего господина.

В другой раз я застала их рано утром, когда хотела искупаться.

Я не сразу поняла, чем они заняты — они словно танцевали, перемещаясь по каменной площадке. Но потом я разобралась, что танец был иного рода — они боролись. Тристан был без рубашки, в одних штанах, а длинные волосы перетянуты шнурком пониже затылка. Милдрют нападала, а брат герцога отражал нападение, и это получалось у него очень ловко — ни один удар, ни один захват не достигали цели. Потом они взялись за кинжалы — и сначала держали их в ножнах.

— Теперь давай открытым клинком, — сказал вдруг Тристан.

— Это слишком опасно, — возразила Милдрют.

— Я тебе доверяю, — улыбнулся он, нашел на ощупь ее плечо, скользнул ладонью по шее и погладил щеку.

Милдрют нехотя вытащила из ножен кинжал и начала атаку.

Их тренировка и правда была похожа на танец, я любовалась слаженными и отточенными движениями, пока не опомнилась и не ушла на цыпочках. Чем там развлекается странная парочка — пусть развлекается. Вряд ли король Рихард усмотрел бы что-то подозрительное в оттачивании боевых навыков.

Иногда лорд Тристан запирался у себя в комнате, и тогда Милдрют уныло бродила в коридоре под дверью его спальни. Когда я справилась, не заболел ли он, Милдрют коротко ответила, что нет.

— Хозяин грустит, — добавила она и отвернулась, давая понять, что не хочет разговаривать.

Но я не удержалась и спросила:

— Почему грустит?

— Не твое дело, — отрезала она.

Я пожала плечами и больше ни о чем ее не расспрашивала.

Однажды утром, после очередного дня грусти лорда Тристана, я проснулась от нежных свирельных переливов — кто-то играл незатейливую мелодию, приветствуя солнце.

Словно повинуясь колдовской силе, я встала с постели и, как была в ночной рубашке, с неприбранными волосами, вышла из дома.

Под сосной, у качелей, сидел лорд Тристан и играл на свирели.

Его музыка казалась такой же естественной частью окружающего меня мира, как море, как утро, как крики чаек над волнами. Не замечая меня, музыкант снова и снова повторял свой напев, и я не смогла удержаться и начала танцевать. Только танцевала не так, как исполнялись придворные танцы — держась прямо, как спицу проглотивши, с поклонами и реверансами. Я танцевала что-то странное, чего сама даже не смогла осознать до конца — на носочках, изгибаясь в поясе, встряхивая распущенными волосами и поднимая руки над головой. Как будто танец был моей молитвой этому миру, этому уголку спокойствия в бурном море жизни.

Свирель пела, и я чувствовала себя безмятежно-счастливой.

Тристан закончил мелодию и склонил голову к плечу, а потом спросил:

— Кто здесь? Это вы, Изабелла?

— Да, это я, — призналась я, несколько смущенная.

— Я разбудил вас, — сказал он. — Мне жаль.

— А мне не жаль, — возразила я. — Наверное, только этим утром я поняла, что снова вернулась к жизни.

— Вернулись к жизни? — он прислонился затылком к дереву. — А, вы про то, что жили в монастыре…

— Там было немного скучновато, — поторопилась согласиться с ним я.

— Но и здесь не веселее, — возразил он. — Вы не скучаете вдали от людей?

Я тронула цепи на качелях, и они качнулись неожиданно легко — даже без скрипа.

— Нет, не скучаю, — сказала я задумчиво. — Здесь чудесно. Когда-то я считала лучшим местом в мире лавандовые поля. Но теперь знаю, что лучшее место в мире — вот это. Море, чайки, солнце…

— Вы можете разочароваться, — сказал Тристан мягко. — Море не всегда бывает спокойным, а крики чаек зимой такие пронзительные, что вызывают головную боль.

— Про солнце вы ничего не сказали.

— Наверное, потому что слепому оно не может помешать, — ответил он с улыбкой. — Слышите? — он поднял указательный палец. — К нам плывут. Позовите Милдрют, пусть посмотрит, кто там.