Фаберже-5. Битва талантов

Глава 9

Десять камней из тридцати. Не девять, как я насчитал при первой проверке, — десять. Последний оказался пограничным, и Егоров перепроверил его трижды.

Ровно треть.

Я положил листок на стол и посмотрел на россыпь камней — зелёных, мерцающих, неотличимых друг от друга невооружённым глазом. Настоящие и поддельные — вперемежку, как правда и ложь в хорошо придуманной истории.

— Спасибо, Семён Ильич, — сказал я Егорову. — Проверьте заодно изумруды. Все пятьдесят.

Егоров кивнул и ушёл. Я взял телефон и набрал номер «Даров Урала».

— «Дары Урала», Владимир Сергеевич, — раздался знакомый бодрый голос.

— Владимир Сергеевич, Александр Фаберже беспокоит. Приёмка вашей партии александритов выявила проблему.

Голос на том конце мгновенно потерял бодрость.

— Какого рода проблему?

— Десять камней из тридцати — синтетические. Невероятно качественная имитация, но имитация. У меня есть результаты спектроскопии и ультрафиолетовых тестов.

На том конце трубки повисла тишина. Долгая, звенящая, как натянутая до предела струна.

— Этого не может быть, — выдохнул консультант. — Александр Васильевич, клянусь вам — мы отгружали подлинные камни. Каждый прошёл через нашу лабораторию. Сертификаты подписаны лично мной!

— Не сомневаюсь в вашей порядочности, Владимир Сергеевич. Но факт остаётся фактом. Либо подмена произошла у вас — на складе, при упаковке, либо в пути. В любом случае это серьёзная ситуация.

— Я… Да, разумеется. Мы немедленно проведём внутреннюю проверку! И предлагаю перекрёстную экспертизу — пригласим независимую лабораторию, аккредитованную Гильдией. За наш счёт, разумеется.

— Согласен. Жду вашего звонка.

Я положил трубку. В мастерской стало тихо — только тикали настенные часы да низко гудела лампа над верстаком.

Что это могло быть?

Первый вариант — ошибка поставщика. Случайность, халатность, человеческий фактор. Кто-то на складе перепутал коробки, смешал натуральные камни с партией синтетики. Возможно, но маловероятно. «Дары Урала» — респектабельная фирма с безупречной репутацией. Они дорожат именем и не стали бы рисковать ради десяти камней.

Второй — подмена при транспортировке. Курьер или кто-то на промежуточном складе. Теоретически возможно, но ведь пломбы были целы. Вскрыть контейнер, заменить камни и запечатать обратно так, чтобы сургуч выглядел нетронутым, — задача нетривиальная. Хотя, могли сделать точную копию посылки и просто быстро подменить её…

А третий вариант был самым неприятным.

Кто-то знал, что мы заказали александриты. Знал — в каком количестве, у какого поставщика, когда будет доставка. Этот кто-то подменил часть камней на синтетику высочайшего качества — такую, которую невозможно выявить обычной визуальной проверкой. Расчёт был простым и убийственным: Фаберже используют подделки в императорском подарке, не заметив подмены. А потом, на финальной экспертизе, когда комиссия проверит каждый камень под спектроскопом, — скандал.

Но неужели этот кто-то думал, что после скандала с императорскими артефактами мы будем проверять самоцветы абы как? Нет, больше похоже на то, что нам вставляют палки в колёса, затягивают нашу работу и просто мелко пакостят.

Я вспомнил Бертельса в «Афродите». Его самоуверенную улыбку. Футляр, прижатый к груди, перехваченную жемчужину. Вспомнил историю с Яшей — подкупленным помощником, который сливал информацию о наших заказах…

Доказательств не было. Только подозрения, интуиция и цепочка совпадений, которая была слишком длинной для случайности.

Я набрал номер Штиля.

— Слушаю, — раздалось после первого гудка. Штиль всегда брал с первого.

— Свяжись с «Астреем». Нужна полная проверка логистической цепочки доставки из «Даров Урала». Курьер, маршрут, остановки — всё. Срочно.

— Понял.

Штиль не спросил «зачем» и не уточнил деталей. Просто повесил трубку. Идеальный человек.

Из соседнего помещения показался Егоров.

— Изумруды чистые, — доложил он. — Все пятьдесят — подлинные. Малышевское месторождение, без вопросов.

Значит, били прицельно. Именно по александритам — самым дорогим и сложным камням в заказе. Тем, которые труднее всего проверить визуально. Тот, кто это устроил, хорошо разбирался в ювелирном деле.

Внизу хлопнула дверь, послышались шаги. В мастерскую вошёл отец — в рабочем фартуке, с чертежами дракона в руках. Увидел моё лицо и остановился.

— Что случилось, Саша?

Я показал ему два лотка и объяснил ситуацию. Спектроскопия, ультрафиолет, результаты.

Отец слушал молча. Взял одну фальшивку, поднёс к лампе, повертел…

— Подонки, — процедил он. Голос был тихий, ровный, но я видел, как побелели костяшки его пальцев. Холодная ярость мастера, которому подсунули стекляшку вместо бриллианта. — Нужно заявить в полицию. Немедленно.

— Подожди. — Я покачал головой. — Полиция начнёт расследование, которое продлится месяцами. Нам это не поможет, лишь отнимет время.

Отец стиснул зубы, но кивнул. Он был импульсивен, но не глуп — понимал логику.

— Тогда что ты предлагаешь?

— «Астрей» проверит цепочку доставки, — сказал я. — Все будущие поставки камней и металлов только с нашим личным сопровождением. Буду ездить сам за всеми самоцветами и проверять каждый на месте.

Отец помедлил, потом кивнул. Подошёл к сейфу в стене, набрал код, открыл тяжёлую дверцу.

— Всю партию — в сейф. Пусть уральцы сами с этим разбираются. А ты привези мне новые камни, Саша.

Я молча переложил камни.

— Кто-то объявил нам тихую войну, — сказал я, закрывая сейф. — Что ж. Ответим.

Отец посмотрел на яйцо-заготовку, стоявшую на верстаке, и перевёл взгляд на чертежи дракона в своей руке.

— Лучший ответ — победить на конкурсе, — тихо сказал он.

В этом он был абсолютно прав.

Два дня спустя Штиль принёс отчёт.

Точнее, молча вошёл в мастерскую, положил на верстак тонкую папку серого цвета и встал у двери, сложив руки за спиной. Штиль всегда вставал у дверей. Не потому что скромничал — просто контролировал вход.

Отец отложил надфиль, которым правил основание яйца, и подошёл. Мы склонились над папкой вместе.

Отчёт «Астрея» был составлен с военной лаконичностью — ни одного лишнего слова, только факты и выводы. Впрочем, от людей, половина которых пришла из армейской разведки, иного ожидать не приходилось.

— Докладывай, — сказал я Штилю.

Штиль кашлянул. Это было настолько нехарактерно, что мы с отцом переглянулись. За время совместной работы я слышал, как Штиль кашляет, от силы раза три. Обычно это означало, что он собирается произнести больше двух предложений подряд.

— Курьер — Тимофей Сычёв, тридцать четыре года, — начал он. — Работает в логистической компании «Северный путь» три года. Характеристика положительная. Жалоб нет. Женат, двое детей, живёт на Охте.

— Чист? — уточнил отец.

— На первый взгляд. — Штиль сделал паузу. — Но в день доставки ваших камней зафиксирована незапланированная остановка на маршруте. Пятнадцать минут, Лиговский проспект. Сычёв утверждает — поломка автомобиля.

— Проверили? — спросил я.

— Ремонтная мастерская «Автосервис Крылова» на Лиговском подтверждает визит. Механик — Фёдор Крылов, хозяин — показал запись в журнале. Неисправность: залитые свечи зажигания. Ремонт занял пять минут. Остальные десять минут, — Штиль произнёс это с едва уловимой интонацией, — курьер, по его словам, «курил и ждал квитанцию».

— А контейнер?

— Находился в незапертом кузове.

Десять минут. Незапертый кузов. Контейнер с императорскими камнями — на расстоянии вытянутой руки от любого прохожего на Лиговском проспекте. Мне было что сказать об организации перевозки ценных грузов компанией «Северный путь», но сейчас не до этого.

Штиль перевернул страницу отчёта.

— Есть ещё кое-что. «Астрей» проверил финансовое окружение Сычёва. Два дня назад он погасил долг в три тысячи рублей. Кредит в частной кассе на Обводном канале, просроченный на четыре месяца.

Три тысячи рублей. При зарплате курьера в двести пятьдесят — триста рублей максимум. Интересно.

— Источник средств? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Сычёв утверждает — выигрыш на ставках. — Штиль позволил себе тень усмешки. Столько эмоций от него за раз я не видел давно.

Картина сложилась. Не идеальная — без имени заказчика, без прямого доказательства. Но достаточно чёткая, чтобы понять механизм.

Кто-то — назовём его «заказчик» — узнал о нашей поставке александритов. Откуда? Вариантов несколько. Ведь презентацию проекта и выкладку по материалам видели все участники конкурса.

— Бертельс? — тихо спросил отец.

Я помолчал. Хотелось сказать «да» — всё указывало на него. Перехваченная жемчужина в «Афродите». Подкупленный Яша. Самодовольная улыбка человека, который всегда знает чуть больше, чем следует. Бертельс был первым и самым очевидным кандидатом.

Но очевидный — не значит единственный. В конкурсе участвовали шесть мастеров, и ставки были высоки для каждого. Любой из них мог решить, что императорский заказ стоит некоторых моральных компромиссов.

А ещё были те, кто не прошёл в финал: Дюваль, уязвлённый до глубины придворной души, Хлебников-младший, жаждущий реабилитации…

— Главный подозреваемый — да, — ответил я. — Но доказательств нет. А ложное обвинение Грандмастера во время императорского конкурса… — я не стал заканчивать фразу.

Отец понял. Обвинить Бертельса без доказательств — значит выставить себя параноиками, испортить отношения с Гильдией и подарить прессе скандал, от которого мы пострадаем больше, чем он.

Штиль стоял у двери, ожидая распоряжений.

— Меняем протокол, — сказал я. — Теперь все поставки контролирую лично я. И приезжаю за самоцветами лично в сопровождении группы «Астрея».

Штиль кивнул, молча забрал папку и вышел. Дверь за ним закрылась беззвучно — как всегда.

Мы с отцом остались в мастерской. На верстаке стояло яйцо-заготовка — серебряное, гладкое, терпеливо ждущее свою чешую и своего дракона. Рядом — лотки с отожжёнными чешуйками, каждая размером с ноготь мизинца.

— Мы теряем время на чужие интриги, — сказал я. — А времени у нас нет.

Отец устало провёл ладонью по лицу.

— Завтра утром тренировка с Барсуковым, — напомнил я. — Ты готов?

Он посмотрел на меня. В глазах была усталость — но за ней, глубже, горело то упрямое пламя, которое я знал за ним с самого начала. Василий Фридрихович Фаберже не умел сдаваться. Просто не умел. Это качество не преподают в академиях — с ним рождаются.

— Готов, — сказал он.

Барсуков ждал нас у входа — стоял, привалившись к стене, со сложенными на груди руками.

— Доброе утро, Фёдор Владимирович, — поздоровался отец.

— Доброе, — буркнул Барсуков. — Разминайтесь. Пять минут.

Отец надел тренировочные перчатки — тонкие, из специальной кожи, не мешающие работе пальцев, но защищающие от случайных ожогов — и вышел в зал. Размял кисти, покрутил плечами. Закрыл глаза на несколько секунд — настраивался.

Любой артефактор перед работой со стихиями должен «услышать» пространство вокруг себя: влажность воздуха, движение потоков, тепло от стен, тяжесть каменного пола под ногами. Стихии не живут в болванках и тренировочных снарядах — они живут повсюду. Вода — в воздухе, в трубах за стеной, в конденсате на холодном металле. Воздух — вокруг, каждый кубический сантиметр. Земля — под ногами, в стенах, в самом фундаменте здания. Огонь — в тепле тела, в электричестве проводки, в трении и движении. Мастер не создаёт стихию из ничего. Он берёт то, что уже есть, и подчиняет своей воле.

Барсуков закатал рукава рубашки. Под тканью обнаружились предплечья, густо покрытые старыми шрамами — следы неудачных тренировок и, вероятно, не только тренировок. Он встал напротив отца — четыре метра между ними. Стандартная дистанция для спарринга.

— Начинаем, — сказал Барсуков. — Все четыре. Я атакую — вы защищаетесь и контратакуете. По возможности — всеми стихиями.

Он не стал ждать ответа.

Первый удар — огонь. Барсуков вытянул тепло из воздуха, из собственного тела, из электропроводки в стене — я буквально почувствовал, как температура в зале просела на пару градусов — и швырнул огненную плеть, раскалённую до оранжевого свечения. Тренировочная мощность, но ожог второй степени обеспечит.

Отец вскинул руку. Каменная плита пола перед ним пошла трещинами, вздыбилась, и обломок размером с кулак взлетел вверх, встав щитом на пути огненной плети. Камень раскалился, дал трещину — но плеть погасил.

— Земля против огня. Надёжно, но грубо, — прокомментировал Барсуков. — Контратака!

Отец ответил водой — собрал влагу из воздуха и метнул тугую водяную струю. Одновременно — и это стоило ему видимого усилия — попытался сформировать воздушный щит на левом фланге, откуда Барсуков мог нанести следующий удар.

Водяная струя была неплохой. Плотная, направленная, с приличной скоростью. Барсуков отвёл её потоком встречного воздуха — небрежно, экономично.

Воздушный щит слева оказался хуже. Контур «поплыл» — знакомая проблема: воздух не желал держать форму, расползался, как тесто из-под скалки. Барсуков тут же ударил именно слева — короткий точный воздушный тычок, который прошёл сквозь недоделанный щит, как нож сквозь кисель, и толкнул отца в бок.

Василий покачнулся, но устоял.

— Воздух, — повторил Барсуков. — Ваша дыра. Противник всегда бьёт в слабое место. Всегда. Запомните это.

Второй раунд. Барсуков усложнил: бил двумя стихиями одновременно. Огненный шар справа и земляной обломок снизу — из-под пола, расколов плиту ногой. Отцу пришлось реагировать на оба: водяной щит против огня, воздушный толчок, чтобы отклонить камень.

Водяной щит встал. Огненный шар зашипел, испаряя влагу. Облако пара заволокло зал.

Камень отец отклонил — но поздно. Обломок лишь скользнул по бедру, но даже этого хватило, чтобы отец болезненно охнул сквозь стиснутые зубы. Синяк обеспечен.

— Контратака! — рявкнул Барсуков из клубов пара. — Не ждите! Защитился — бей!

Отец рыкнул — вполне членораздельное, хотя и непечатное слово — и ударил сразу двумя стихиями. Правая рука — огонь: короткий направленный выброс жара, не плеть, а скорее толчок раскалённого воздуха. Левая — земля: плита пола под ногами Барсукова треснула, и острый каменный шип вырос из трещины, целя тренеру в колено.

Барсуков ушёл, сместившись влево — легко, будто это не спарринг, а вальс. Огненный толчок он погасил встречной волной холода, каменный шип раскрошил щелчком воздушного удара. Но я заметил: на секунду — одну короткую секунду — его брови слегка приподнялись. Не от удивления. От интереса.

Третий раунд стал последним.

Барсуков ударил всеми четырьмя стихиями — воздушная волна спереди, огненная дуга справа, водяной бич слева. И пол под ногами отца содрогнулся, как при землетрясении — каменные плиты вздыбились, лишая опоры.

Это было мощно. Четыре угрозы с четырёх направлений одновременно. Девятый ранг — против того, кто ещё не девятый.

Отец попытался. Я видел, как он стянул к себе всё — воду из воздуха, тепло из стен, движение воздушных потоков. Попытался выстроить сферическую защиту из всех четырёх элементов одновременно: водяная оболочка, укреплённая каменными фрагментами, с огненным внешним слоем, в коконе уплотнённого воздуха.

На полторы секунды — получилось. Я увидел это: мерцающую, неровную, дрожащую, но цельную многослойную сферу. Она светилась четырьмя цветами — синеватый, зеленоватый, оранжевый, прозрачно-белый.

Потом воздушный слой лопнул. За ним посыпался огненный. Водяная оболочка продержалась ещё секунду — и опала.

Волна Барсукова ударила в грудь. Отец отлетел назад, споткнулся о вздыбленную плиту и сел на пол — тяжело, с выдохом, который был наполовину стоном, наполовину руганью.

— Достаточно, — сказал Барсуков.

Я уже шёл к отцу. Василий сидел на полу, лицо было серым от усталости, мокрая рубашка прилипла к телу. Дышал он так, будто только что пробежал спринт.

Но глаза — глаза горели. Тем самым упрямым огнём, который я знал за ним с самого начала.

— Я держал её, — хрипло сказал он. — Полторы секунды. Я держал полноценную четырёхслойную сферу.

— Держали, — подтвердил Барсуков, подходя. В его голосе не было ни насмешки, ни снисхождения. — Кривую, но держали.

Он протянул отцу руку. Василий ухватился за неё и поднялся — тяжело, с кряхтеньем, как будто ему не пятьдесят с небольшим, а все сто.

— Сядьте, — Барсуков указал на скамью у стены. — И вы тоже, Александр Васильевич. Поговорим.

Мы сели. Барсуков остался стоять — привычка, видимо, была из той же категории, что и лаконичность.

— Буду честен, — начал он, и по тону было ясно, что сейчас прозвучит не то, что хотелось бы услышать. — Воздух — ваша дыра. Каждый раз, когда нужно добавить воздушный элемент к остальным трём, вся конструкция сыпется. Воздушные контуры нестабильны, рассеиваются в первые секунды. И это тянет за собой всё остальное — потому что на девятом ранге все четыре стихии должны работать как единое целое, а не как четыре отдельных фокуса.

— Сколько? — спросил я. — При нынешнем темпе?

Барсуков посмотрел на меня, потом на отца. Решал, смягчить или нет.

— При нынешнем темпе тренировок Василий Фридрихович будет готов к экзамену через четыре-пять месяцев. Сентябрь, может быть — октябрь.

Четыре-пять месяцев. Конкурс — двадцатого июня. Промежуточная проверка — пятнадцатого апреля. Математика была безжалостна.

Отец опустил голову. Не от поражения — от осознания масштаба задачи.

— Есть вариант, — сказал я.

Барсуков повернулся. В его взгляде читалось настороженное любопытство — как у человека, которому предлагают обойти закон физики.

— Интенсивный формат. Тренировки каждый день, по два часа. Плюс дополнительные сессии — со мной. Я могу работать с отцом над воздухом отдельно.

Барсуков нахмурился.

— Каждый день — серьёзная нагрузка. Работа со стихиями истощает не только тело, но и резерв. При ежедневных тренировках вероятна перетренированность. Резерв начнёт восстанавливаться медленнее, эффективность упадёт. Откат на месяц — вполне реальная перспектива.

— Мы будем чередовать нагрузку, — возразил я. — День — стихии, день — мелкие отработки и восстановление. Контроль резерва после каждой сессии. При первых признаках истощения — снижаем темп.

Барсуков побарабанил пальцами по скрещённым рукам. Думал. Потом кивнул — медленно, как человек, который соглашается против своего обыкновения.

— Хорошо. Но условие: при первых признаках перетренированности — откат к щадящему режиму. Без обсуждений.

— Договорились, — сказал отец. Голос был хриплым от усталости, но твёрдым.

Барсуков посмотрел на него — долго, оценивающе. Потом едва заметно кивнул. Не похвала. Уважение. К человеку, который мог бы сдаться — и не сдался.

— Завтра в семь утра, — сказал тренер. — Не опаздывайте.