Фаберже-5. Битва талантов

Глава 14

Я бросился за ним.

Не побежал — быстрый шаг, почти скользящий, чтобы не привлечь внимания смотрителей. В Эрмитаже бегать нельзя — это правило знает каждый петербуржец с шестилетнего возраста. Нарушишь — вылетишь за дверь быстрее, чем успеешь сказать «Рембрандт».

Папарацци оказался проворнее, чем выглядел. Мелькнул серым пальто в анфиладе залов, нырнул влево, обогнул группу студентов с экскурсоводом и рванул к боковому выходу. Камера болталась на шее, блокнот торчал из кармана — фотограф бежал так, словно за ним гнался не ювелир, а жандарм.

Впрочем, у ювелира было одно преимущество: я знал Эрмитаж лучше, чем он. Полтора века посещений — включая те времена, когда эти залы были жилыми покоями. Боковой выход, к которому мчался папарацци, вёл в тупик, о чём свидетельствовала табличка, которую он в панике не заметил.

Я перехватил его в зале голландской живописи. Поймал за локоть — спокойно, но так, что вырваться было бы затруднительно без серьёзного ущерба для пальто. Пара посетителей у дальней стены даже не обернулась.

— Руки! — прошипел папарацци. — Что вы себе позволяете⁈

Вблизи он оказался невысоким мужчиной лет сорока с хитрыми подвижными глазами и тонкими усиками, которые, вероятно, казались ему элегантными. Камера на шее — профессиональная, с хорошим объективом. Рабочий инструмент охотника за чужими секретами.

— Позволяю себе то же, что и вы, — ответил я негромко, прижимая его к простенку рядом с витриной. — Только я делаю это в открытую. Документы, будьте любезны.

— С какой стати? Вы не полиция! Я буду жаловаться!

— Жалуйтесь. Но сначала — объясните смотрителям, зачем вы снимали посетителей в закрытом для съёмки зале. Они вызовут охрану. Охрана вызовет полицию. Полиция изымет камеру. — Я помолчал. — Или мы решим это между собой. Тихо, быстро, без протоколов.

Папарацци быстро оценил расклад. В его глазах мелькнул тот самый расчёт, который отличает профессионала от любителя: любитель паникует, профессионал просчитывает варианты.

Он полез во внутренний карман и достал карточку.

Зильберштейн Леонид Маркович. Фотограф-фрилансер. Сотрудничает с «Петербургским вестником», «Светской хроникой» и ещё парой изданий, чьи названия я бы не стал произносить в приличном обществе. Адрес — Лиговский проспект, что объясняло многое. Лиговка была родиной половины петербургских жуликов и второй половины петербургских журналистов, причём отличить одних от других не всегда представлялось возможным.

Я запомнил данные и вернул карточку.

— Теперь главный вопрос, Леонид Маркович. За кем вы следили?

— За вами, — буркнул Зильберштейн, окончательно оценив бессмысленность запирательства.

За мной. Не за Аллой.

— Кто нанял?

— Не скажу.

— Леонид Маркович, — произнёс я тем тоном, который обычно приберегал для особых случаев. — Я не полицейский — это верно. Но у меня есть друзья в охранной фирме «Астрей». Бывшие военные скучают по активной работе. А ещё у меня есть знакомый журналист-расследователь по фамилии Обнорский, который с удовольствием напишет материал о фотографе, шпионящем за участниками императорского конкурса. Как вы думаете, понравится ли вашим заказчикам такая публичность?

Зильберштейн побледнел. Имя Обнорского в петербургских журналистских кругах действовало примерно как холодный душ — отрезвляло мгновенно.

— Помощник мастера Дервиза, — сказал он. — Некто Краузе, Генрих Краузе. Личный секретарь, если я не напутал. Мне поручили отслеживать ваши перемещения и контакты.

Дервиз. Вот, значит, как.

Информация от Бельского подтвердилась в самой неприятной форме. Дервиз, который на презентации держался по-немецки невозмутимо и принимал решения с эффективностью калькулятора, — нанял папарацци. Это было не в его стиле. Педантичный немец-часовщик не стал бы пачкать руки подобной грязью по собственной инициативе.

А вот Бертельс стал бы. И подсказал бы, и организовал, и руками Дервиза провернул.

Альянс, о котором предупреждал Бельский, уже вовсю работал.

Я протянул руку.

— Карту памяти, пожалуйста.

Зильберштейн дёрнулся.

— Но это моё имущество!

— Было вашим. Теперь — моё. Считайте это компенсацией за причинённые мне неудобства.

Папарацци смотрел на меня несколько секунд, оценивая, насколько я серьёзен. Видимо, оценил правильно — потому что молча открыл отсек камеры, извлёк карту и протянул мне. Маленький кусочек пластика, на котором могло уместиться достаточно изображений, чтобы разрушить несколько репутаций.

Я убрал карту в карман.

— Теперь условия, — сказал я. — Простые и понятные. Никаких статей, никаких снимков, никаких разговоров с Краузе о том, что произошло сегодня. Заказчику скажете, что объект не появился в интересных местах и снимать было нечего. Скучный день. Ничего примечательного.

— А если спросят подробности?

— Импровизируйте. Вы же журналист — сочинять умеете лучше, чем кто-либо.

— А если я не соглашусь?

— Тогда «Астрей» заинтересуется вашей персоной. А Обнорский — вашими заказчиками. Поверьте, Леонид Маркович, — я позволил себе улыбку, от которой собеседник заметно поёжился, — вам не понравится ни то, ни другое.

Зильберштейн молчал всего секунду. Потом кивнул — коротко, резко, как человек, принимающий неизбежное.

— Договорились.

— Рад, что мы нашли общий язык. Приятного дня, Леонид Маркович. И не забудьте — в Эрмитаже без специального разрешения фотографировать запрещено.

Я отпустил его локоть. Папарацци одёрнул пальто, поправил камеру на шее и ушёл — быстро, не оглядываясь. Через минуту его силуэт мелькнул в дальнем конце анфилады и растворился среди посетителей.

Я остался один в зале голландской живописи. С портрета на стене на меня смотрел бородатый бюргер с выражением лица, которое, казалось, спрашивало: «И часто у вас тут такое?»

Чаще, чем хотелось бы, дружище. Чаще, чем хотелось бы.

Алла стояла у витрины с нефритовым драконом — ровно там, где я её оставил. Катерина — рядом, уже не на привычной дистанции в два шага, а вплотную. Верная компаньонка сменила режим с деликатного невмешательства на боевую готовность.

Увидев меня, обе выдохнули.

— Всё в порядке, — сказал я негромко. — Фотограф. Фрилансер, работал по заказу одного из моих конкурентов. Карта памяти изъята. Снимков больше нет.

Алла побледнела, но голос не дрогнул:

— Это из-за меня?

— Нет. Следили за мной. Мои перемещения, контакты, встречи — сбор информации в рамках конкурса. — Я посмотрел ей в глаза. — Вы оказались в кадре случайно.

Это была полуправда. Фотография Александра Фаберже наедине с негласной невестой барона фон Майделя была бы подарком для любого шантажиста — удар по трём семьям одновременно. Но сейчас Алле нужна была не полная картина, а уверенность, что опасность миновала.

— Кто из конкурентов? — спросила она тихо.

— Дервиз. Хотя, полагаю, настоящий заказчик — другой человек, который прячется за чужой спиной. — Я не стал называть имя Бертельса вслух. В музейном зале у стен бывают не только картины, но и уши.

Алла сжала кулаки — машинально, на секунду, потом разжала. Я заметил: не испуг, а злость. Она была не из тех, кто долго пугается. Скорее из тех, кто злится, а потом действует.

— Нам лучше уйти, — сказала она. — Но не через главный вход.

Катерина, молчавшая всё это время с невозмутимостью сфинкса, негромко кашлянула.

— Я знаю выход, — произнесла она тоном человека, сообщающего очевидное. — Через служебный коридор можно выйти на Миллионную.

Алла посмотрела на Катерину с выражением, в котором благодарность мешалась с лёгким удивлением.

— Я знакома с людьми, которые могут быть полезны, — невозмутимо пояснила Катерина. — Это моя работа.

Компаньонка исчезла и вернулась через три минуты с пожилым мужчиной в музейной форме. Он окинул нас быстрым взглядом, кивнул Катерине и молча двинулся вперёд.

Мы шли за ним через изнанку Эрмитажа. Служебные коридоры не имели ничего общего с парадными залами: потёртый линолеум, трубы под потолком, запах краски из реставрационных мастерских, штабели деревянных ящиков с маркировкой, тусклые лампы. Изнанка великолепия. Как обратная сторона ювелирного дела — функциональная, некрасивая, но без неё великолепие не существует.

Смотритель довёл нас до неприметной двери, выходившей во внутренний двор. Достал связку ключей, отпер замок.

— Налево и через арку — Миллионная, — сказал он. И добавил, обращаясь к Катерине: — Замок запру сам. Не беспокойтесь.

— Благодарю, Пётр Степанович.

Мы вышли во двор. Мартовский воздух ударил в лицо — влажный, свежий, пахнущий рекой. После музейного тепла он показался ледяным.

Прощание вышло коротким. Катерина стояла в двух шагах — снова на рабочей дистанции, снова в режиме деликатного невмешательства.

— Мне нужно усилить меры безопасности, — сказал я. — До конца конкурса наши встречи станут ещё реже.

— Я понимаю, — кивнула Алла. — Будьте осторожны, Александр Васильевич. И звоните мне, если будет время.

Она протянула руку. Я пожал её ладонь. Снова чуть дольше, чем требовал этикет и чуть короче, чем хотелось.

— Я не забыл, что хотел сказать, — произнёс я тихо. — Но не здесь и не сейчас. Когда придёт время — вы узнаете первой.

Алла посмотрела на меня. В её глазах было то, что бывает у людей, которым бросают верёвку над пропастью: не уверенность, не радость, но надежда.

— Я подожду, — тихо сказала она. — Сколько нужно.

Они ушли — Алла и Катерина, — быстрым шагом, не оглядываясь. Я стоял во дворе один и смотрел, как два силуэта скрываются за аркой, ведущей на Миллионную.

Потом достал телефон и набрал Штиля.

— Забери меня с Миллионной, у арки со стороны Эрмитажа.

— Буду через пять минут.

В ожидании я набрал номер «Астрея». Координатор выслушал, не перебивая: Зильберштейн Леонид Маркович, фрилансер, Лиговский проспект; заказчик — Генрих Краузе, личный секретарь Владимира Карловича фон Дервиза. Установить наблюдение, проверить контакты с мастерской Дервиза и — отдельно — с мастерской Бертельса. Пересечения, встречи, переписка. Приоритет — высокий.

— Сделаем, — сказал координатор.

Штиль подъехал, открыл дверь, подождал, пока я сяду, и тронулся без единого вопроса. Заметил моё выражение лица и правильно его интерпретировал: рабочая тишина, не тревожная и не злая. Значит, проблема была, но решена.

За окном проплывала Дворцовая набережная. Нева в мартовском свете была свинцово-серой, но уже без зимней тяжести — вода двигалась, дышала. Скоро ледоход, скоро белые ночи, скоро лето. Скоро — двадцатое июня.

Я откинулся на спинку и закрыл глаза.

Дервиз. Тихий, аккуратный, педантичный немец с его «Часами Небесного Мандата». На презентации он держался невозмутимо, говорил мало, принимал замечания стоически. Не тот типаж, который нанимает папарацци. Часовой механизм не выслеживает жертву — он просто тикает.

Но если к часовому механизму приделать детонатор — получается бомба.

Бертельс был этим детонатором. Он уже доказал, что способен действовать чужими руками: подкупленный Яша, шпионаж, а подменённые александриты, вероятно, тоже его работа. Теперь — слежка через Дервиза. Почерк один и тот же: никогда лично, всегда через посредника, всегда с возможностью отрицания.

Бельский был прав: Бертельс создавал альянс. Не для совместной работы — для совместного устранения конкурентов. Грязными методами, которых честный мастер позволить себе не мог, а бесчестный — не хотел пачкаться сам.

Что ж. Враг обозначился яснее. Это было даже полезно. Хуже невидимого врага — только враг, который притворяется другом.

Здание Ранговой комиссии на Васильевском острове давило привычной монументальностью.

Каменный фасад, потемневший от петербургской сырости, чугунные фонари у входа, герб над парадной дверью и девиз по нижнему краю: «Мастерство. Честь. Служение». Красивые слова. Жаль, что не все наши конкуренты принимали их одинаково близко к сердцу.

Канцелярия экзаменационной комиссии располагалась на втором этаже. За стойкой восседал чиновник средних лет — из тех, что составляют костяк любой империи и без которых ни одно государство не простоит и месяца.

— Добрый день. Я хотел бы подать заявку на испытания.

Чиновник поднял голову. Взгляд прошёлся по мне — оценивающий, профессиональный, мгновенный.

— Фамилия?

— Фаберже. Александр Васильевич.

Чиновник едва заметно приподнял бровь — единственная уступка человеческим эмоциям. Фамилия Фаберже звучала громко, особенно в последние месяцы. Но чиновник был чиновник, и процедура была процедура.

— Текущий ранг?

— Шестой.

— Стаж работы с момента получения шестого ранга?

— Полгода.

— Минимальный порог — год. — Он сделал пометку. — Требуется рекомендация от мастера высшего ранга, чтобы сдать раньше.

— Прошу, — я достал из внутреннего кармана конверт. — Поручитель — Василий Фридрихович Фаберже, восьмой ранг.

Чиновник записал, не моргнув глазом. Семейные рекомендации были обычным делом.

— Заполните, пожалуйста.

Он протянул мне анкету — четыре страницы анкеты с вопросами, словно я собирался становиться разведчиком-нелегалом. Я сел за столик у окна и взялся за ручку.

Закончив с заполнением, я вернул анкету чиновнику. Тот проверил каждую графу — придирчиво, не торопясь, водя пальцем по строчкам.

— Всё в порядке. Ближайшая экзаменационная сессия — через четырнадцать дней, двадцать восьмого числа. Здесь, в здании Комиссии, зал номер семь.

— Структура экзамена?

— Две части. — Чиновник говорил так, будто зачитывал приговор: монотонно, бесстрастно, неумолимо. — Первая — теоретическая. Письменная работа, два часа. Вторая — практическая. Практический экзамен принимает комиссия из трёх магов восьмого ранга или выше.

Я кивнул. Оплатил экзаменационный сбор — пятьдесят рублей, квитанцию аккуратно убрал в карман. Чиновник протянул мне расписку с датой, временем и номером зала.

— Удачи, Александр Васильевич, — сказал он. Без интонации, без улыбки — просто формула вежливости, отработанная за годы.

Я поблагодарил и вышел в коридор.

У лестницы столкнулся с молодым мастером — русоволосый парень лет двадцати пяти, с эмблемой пятого ранга на лацкане.

— Александр Васильевич! — Он шагнул навстречу с протянутой рукой и выражением человека, встретившего знаменитость в очереди за хлебом. — Кирилл Сомов, мастерская Осипова. Поздравляю с финалом конкурса! Весь наш цех болеет за вас!

— За нас? — Я приподнял бровь. — Не за своего патрона?

Сомов смутился.

— Ну… За Григория Осиповича, конечно, тоже. Но ваш дракон… Про него все говорят! Такого ещё никто не делал!

— Спасибо, Кирилл. Передавайте привет Григорию Осиповичу. Замечательный мастер.

— Непременно! Удачи вам!

Он убежал вверх по лестнице, а я спустился к выходу. Приятно знать, что даже в мастерской главного конкурента есть люди, которые болеют за наш проект. Впрочем, от болельщиков толку мало — побеждает не тот, за кого болеют, а тот, кто работает.

На улице моросил мелкий дождь — не зимний, а уже весенний, ленивый, почти тёплый. Набережная блестела мокрым гранитом. Штиль ждал у машины — неподвижный, как одна из чугунных тумб ограждения, только в пальто.

В машине я набрал Лену.

— Заявление подано. Экзамен через две недели.

— Тебе нужно время на подготовку? — деловито спросила сестра.

— Три вечера на теорию. С практикой проблем не будет.

— Уверен?

— Вполне.

Лена хмыкнула. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы не спорить с моей самоуверенностью, и недостаточно, чтобы понять её истинные причины. Впрочем, истинных причин она не узнает никогда — и это к лучшему.

Штиль вёз меня на Большую Морскую.

Я снова достал телефон и посмотрел на экран. Среди рабочих уведомлений — сообщение от Воронина: «Партия 12 готова, 240 чешуек, брак 2 %».

И ещё одно, пришедшее пять минут назад. От хозяйки «Афродиты».

«Александр, дорогой! Танака вышел на контакт в Бахрейне. Есть зацепка по жемчужине нужных параметров. Подробности завтра утром. Марго».

Бахрейн. Персидский залив. Место, где тысячелетиями ныряльщики доставали со дна самые совершенные жемчужины в мире.

Я убрал телефон в карман и наконец-то позволил себе улыбнуться.