Фаберже-5. Битва талантов

Глава 19

Я медленно опустил вилку.

Дервиз шёл через зал, глядя прямо перед собой, — и, казалось, не замечал ничего вокруг. Ни нашего стола, ни меня, ни новенького знака Гильдии на моём лацкане. Администратор подвёл его к угловому столику, отодвинул стул, подал меню. Дервиз сел. Один. Без жены, без помощников, без вездесущего секретаря Краузе.

Совпадение? «Медведь» — популярное место, сюда ходит полгорода. Но я давно перестал верить в совпадения, связанные с участниками императорского конкурса. Особенно — в совпадения, случающиеся в тот самый вечер, когда я доложил Ковалёву об альянсе Бертельса и Дервиза.

Дервиз поднял голову от меню. Наши взгляды встретились — через весь зал, через десятки столиков, через негромкую музыку и журчание фонтанчика.

Секунда. Две.

Немец чуть наклонил голову в знак приветствия. Я ответил ему таким же вежливым кивком.

Я вернул внимание к семейному столу. Лена о чём-то щебетала с Денисом, отец с матерью предавались воспоминаниям о романтике прошлых лет.

— Александр Васильевич, прошу прощения.

Я обернулся. Рядом со мной возник официант с серебряным подносом, на котором лежала визитная карточка. Белая, плотная, с тиснёным текстом: «Владимир Карлович фон Дервиз. Грандмастер-артефактор».

Я поблагодарил официанта и взял карточку. На обороте аккуратным почерком была написана лишь одна фраза: «Не окажете ли честь присоединиться ко мне в сигарной комнате?»

Я посмотрел на карточку, потом — через зал — на угловой столик. Дервиз сидел с безупречной осанкой и изучал меню с таким видом, будто не он только что отправил мне приглашение. Немецкая невозмутимость — штука непробиваемая.

— Прошу прощения, — сказал я семье. — Отойду на несколько минут.

Отец проследил мой взгляд, узнал Дервиза и чуть нахмурился. Но кивнул — молча, без вопросов. Лена приподняла бровь. Денис был поглощён разговором с Лидией Павловной и ничего не заметил. Или сделал вид.

Сигарная комната «Медведя» располагалась за дубовой дверью в глубине зала. Отдельный мир — тяжёлые кожаные кресла, низкие столики из тёмного дерева, мягкий свет бра в бронзовых оправах. Здесь всегда пахло хорошим табаком, старым деревом и дорогим коньяком. В Петербурге половина важных решений принималась не в кабинетах, а в таких вот комнатах — за сигарой и бокалом.

Дервиз уже был на месте. Успел добраться раньше меня — видимо, знал короткий путь через служебный коридор. Перед ним на столике стояли два бокала коньяка и открытый хьюмидор с сигарами.

Увидев меня, он поднялся и протянул руку.

— Александр Васильевич. Благодарю, что приняли моё приглашение.

— Владимир Карлович.

Мы обменялись рукопожатиями и сели друг напротив друга.

Дервиз не стал тянуть.

— Сегодня ко мне заходил Иван Петрович, — произнёс он ровным тоном.

Надо же, визит, а не звонок. Ковалёв приехал к нему лично, а не ограничился телефоном. Это говорило о серьёзности ситуации красноречивее любых слов.

— Разговор был… обстоятельным, — добавил Дервиз. В его голосе не было ни обиды, ни злости — только сухая констатация человека, привыкшего оценивать последствия.

Я молча взял бокал с коньяком, но пить не стал. Просто вертел тяжёлый хрусталь в руках.

— Александр Васильевич, буду с вами откровенен. Да, я следил за действиями конкурентов. Мой секретарь Краузе организовал наблюдение за вашими перемещениями и контактами. Это была разведка — сбор информации, чтобы понимать, какие ресурсы вы привлекаете. — Он помолчал. — Практика не уникальная, хотя, признаю, не джентльменская.

Я молча кивнул.

— Но это всё, в чём я повинен, — голос Дервиза стал жёстче. — Подмена камней, перехват жемчужины, подкуп подмастерьев — ничего из этого я не организовывал и не одобрял!. Более того, не имел об этом ни малейшего понятия! Бертельс предложил мне обмен информацией о конкурентах. Я воспринял это как… — он подыскал слово, — стандартную конкурентную осведомлённость. Не более.

— О фальшивом сертификате вы, полагаю, тоже не знали? — улыбнулся я.

Дервиз посмотрел мне в глаза. Прямо, без увёрток.

— Нет. О сертификате, о подмене камней, о систематическом саботаже — обо всём этом я узнал два часа назад от Ивана Петровича. И скажу вам честно, Александр Васильевич: если бы я узнал раньше, то прекратил бы любые контакты с Бертельсом в тот же день.

Полтора века учат читать людей — не по словам, а по тому, как они держат руки, как дышат, как сидят. Дервиз не юлил, не оправдывался и не перекладывал вину. Он излагал факты — сухо, точно, как излагают показания в суде. Человек, привыкший к порядку и дорожащий репутацией больше, чем деньгами.

Я был склонен ему поверить. Не безоговорочно, но достаточно, чтобы принять его слова за рабочую версию.

— Я разорвал с Бертельсом все отношения, — продолжил Дервиз. — Действия Николая Евгеньевича бросили тень на мою репутацию, а я ею дорожу, Александр Васильевич. Дорожу больше, чем победой на любом конкурсе.

Он выпрямился в кресле — и без того прямая спина стала ещё прямее.

— Прошу принять мои искренние извинения. Если вы считаете целесообразным принять мои извинения в материальном виде, я готов обсудить варианты.

Я позволил паузе повиснуть ровно столько, сколько нужно, чтобы извинение осело, как пыль после взрыва.

— Принимается, Владимир Карлович, — сказал я. — Хотя должен заметить: папарацци в Эрмитаже — это было лишнее. Зильберштейн фотографировал не только меня, но и лиц, которые не имели отношения к конкурсу. Это могло навредить невинным людям.

Дервиз чуть наклонил голову.

— Согласен. Краузе проявил излишнее рвение. Это было моей ошибкой — я не проконтролировал методы. Более вас и вашу семью никто не побеспокоит. Слово артефактора.

Сигары остались нетронутыми — разговор оказался куда короче. Дервиз встал и протянул руку.

— Удачи на конкурсе, Александр Васильевич. Да победит достойнейший.

— Взаимно, Владимир Карлович.

Пятнадцатого апреля ровно в десять утра — минута в минуту, как и полагается чиновнику Министерства Императорского двора — в мастерскую на Большой Морской прибыл инспектор Корсаков.

Я помнил этого чиновника по подписанию договора в Зимнем дворце — невысокий, сухощавый, с лицом человека, который считает каждую копейку казённых денег и каждый день сроков. Контролёр. Не злой и не добрый — точный.

Корсаков вошёл в мастерскую, окинул помещение цепким взглядом и достал из портфеля блокнот.

— Доброе утро, господа. Промежуточная проверка. Прошу показать текущее состояние проекта.

Мы были готовы. Отец настоял, чтобы всё было разложено, как на выставке, — и он был прав. Первое впечатление в таких визитах решает половину дела.

Яйцо-заготовка стояло в центре мастерской, в специальном держателе — серебряная сфера двадцати шести сантиметров в высоту, отполированная до зеркального блеска, с аккуратной разметкой для чешуек. Рядом на отдельной подставке, обитой бархатом, красовался золотой дракон.

Дракон был без ложной скромности великолепен. Семнадцать секций, собранных на серебряном каркасе, каждая отлитая вручную Ворониным и доведённая Егоровым. Финальная полировка ещё не была сделана — поверхность оставалась матовой, в следах обработки, — но форма уже читалась: мощная, динамичная, живая. Пять пальцев на каждой лапе, каждый коготь — отдельная отливка. Голова с раскрытой пастью — туда ляжет жемчужина. Грива развевалась, хвост спиралью обвивал нижнюю часть яйца.

На трёх лотках лежали готовые чешуйки с закреплёнными камнями: изумруды, сапфиры, рубины, бриллианты.

Корсаков начал осмотр. Яйцо-заготовку он осмотрел за пять минут. Проверил толщину стенок, разметку, полировку — и удовлетворённо ивнул.

Дракон занял его значительно дольше. Корсаков осматривал каждую секцию — швы, стыки, когти, чешую. Крутил, поворачивал, подносил к свету. Молчал.

Потом выпрямился и произнёс одно слово:

— Впечатляет.

Воронин и Егоров, стоявшие у стены в рабочих фартуках, переглянулись. Три недели литья, пять часов сна в сутки, обожжённые пальцы, переделанные дважды когти — и вот: «впечатляет» от чиновника, который видел все шесть конкурсных проектов. Для них это стоило больше, чем орден.

Чешуйки Корсаков проверял выборочно — взял десять наугад, осмотрел под лупой. Закрепка, огранка, посадка камня в гнездо. Кивал — молча, сосредоточенно.

Потом достал из портфеля наш график — тот самый, подписанный в феврале, — и сверился.

— По плану к пятнадцатому апреля должно быть закреплено пятьсот камней. У вас триста. Отставание существенное.

Отец побледнел. Чуть-чуть, едва заметно, но я видел — и Корсаков, вероятно, тоже.

— Причина — замена партии александритов, — вступил я, доставая папку с документами. — Треть камней оказалась синтетической подделкой. Мы выявили подмену при входном контроле, заказали и получили новую партию напрямую от производителя. Вот акт экспертизы Гильдии, протокол проверки и результаты независимой лаборатории.

Корсаков взял папку. Читал внимательно, страница за страницей. Потом закрыл и посмотрел на меня.

— Я понимаю обстоятельства, Александр Васильевич. Но вынужден напомнить: комиссия не рассматривает обстоятельства. Она рассматривает результат. Пятнадцатое июня — финальная дата представления готового проекта. Ни днём позже. Опоздание будет означать автоматическую дисквалификацию.

Он произнёс это без злорадства, без угрозы — просто констатировал факт. Как врач, который сообщает диагноз.

Корсаков проверил все сертификаты на камни и металлы, снял копии, записал результаты в блокнот, подписал акт проверки в двух экземплярах, оставил нам один и уехал. Визит длился сорок пять минут, но показалось, что целую вечность.

После его ухода в мастерской повисла тишина. Отец стоял у верстака и смотрел на лотки с чешуйками — триста готовых и пятнадцать сотен впереди.

— Господа, — сказал я. — Нужно обсудить, как выкручиваться.

Воронин отложил надфиль. Егоров снял лупу. Отец повернулся.

Четверо за верстаком, заваленным чертежами и графиками. Военный совет, только вместо карт — схемы крепления чешуек и списки камней.

Я взял карандаш и начал считать.

— Полторы тысячи камней за два месяца. Это двадцать пять камней в день при шестидневной рабочей неделе. Сейчас мы делаем пятнадцать. Разрыв — десять камней ежедневно.

— Людей взять негде, — сказал отец. — Закрепка камней высшего порядка — минимум восьмой ранг. Егоров, я и… — он осёкся.

— И я, — закончил за него. — С сегодняшнего дня я работаю на закрепке. Седьмой ранг даёт мне право на камни среднего порядка — шпинель, топазы, плюс все немагические. Привлеку Холмского помогать. Семён Ильич, — я повернулся к Егорову, — вы переключаетесь только на высший порядок. Бриллианты, рубины, сапфиры, изумруды, александриты.

Егоров кивнул. Молча — как всегда. Человек немногих слов и безупречных рук.

— Воронин — конвейер не останавливается, — продолжил я. — Отжиг, пайка, подготовка чешуек. Плюс оставшиеся секции дракона.

— Успеем, обещаю, — сказал Воронин. Два слова — и в них было больше надёжности, чем в ином контракте.

— Рабочий день — четырнадцать часов, — объявил я. — Но с обязательными перерывами каждые два часа. Без обсуждений.

Егоров открыл рот — и я знал, что он скажет: «перерывы — это потеря времени».

— Семён Ильич, — опередил я его. — Уставший мастер — скверный мастер. Я не готов рисковать.

Егоров закрыл рот. Подумал. Кивнул.

— Отец, — я повернулся к Василию. — Тренировки с Барсуковым — продолжаем. Девятый ранг нужен нам к концу мая. Это в приоритете.

Отец кивнул. Когда всё горит, легко пожертвовать неважным. А тренировки могли казаться неважными на фоне полутора тысяч камней. Могли, но не были.

— Лена берёт на себя логистику, — завершил я. — Оставшиеся поставки камней, координация с Кузнецовыми и Зотовым по браслетам, бухгалтерия. Бизнес не должен встать — он кормит нас постоянно.

Совещание закончилось за десять минут. Решения были приняты, роли перераспределены. Оставалось одно — работать.

И мы работали. С этого дня мастерская на Большой Морской жила в режиме, который я про себя назвал «осадным». Четырнадцать часов в день, шесть дней в неделю. Подъём в шесть, завтрак на ходу, за верстаком в семь. Перерывы — по часам, как лекарство: двадцать минут каждые два часа. Обед — в мастерской, Марья Ивановна приносила горячее прямо к верстакам.

Я впрягся в закрепку, почти поселившись в мастерской. Камни среднего порядка — моя новая территория, официально подтверждённая сертификатом. Работа тонкая, кропотливая, требующая абсолютной концентрации. Каждый камень нужно посадить в гнездо без перекоса, без люфта. Закрепить, не повредив ни камень, ни серебро. Проверить, перейти к следующему…

Пятнадцать камней в первый день. Семнадцать — во второй. К концу первой недели я вышел на двадцать — руки привыкли, глаз настроился, ритм установился. Как в прошлой жизни: тело помнит то, чему ты его учил полтора века назад. Даже если тело — новое.

Вечером, после очередного четырнадцатичасового дня, когда шея не гнулась, а пальцы отказывались разгибаться, я сидел в кресле и думал о том, что сейчас даже поднять чашку чая стоило мне огромных усилий.

Телефон завибрировал.

На экране высветился контакт «Дядя Костя». Я тут же нажал на кнопку ответа.

— Константин Филиппович, добрый вечер.

— Александр Васильевич, — голос Дяди Кости был бодрым и деловым. — Есть превосходные новости. Табакерка выкуплена.

Я выпрямился. Усталость мгновенно отступила.

— Мой человек в Вене закрыл сделку с бароном фон Ридлем за три дня, — продолжал Дядя Костя. — Барон, видимо, был рад избавиться от вещи — деньги ему нужнее антиквариата. Фотографии табакерки были отправлены в Стамбул. Февзи-бей осмотрел, подтвердил готовность её приобрести.

Отличные новости.

— Когда предполагается обмен? — спросил я.

— Вот тут есть нюанс. — Дядя Костя чуть понизил голос. — Февзи-бей — человек старой школы. Он не отдаст жемчужину посреднику. Только лично покупателю. Хочет посмотреть в глаза человеку, для которого предназначен камень. Турецкая традиция, уважение к сделке.

Ну, здесь мы с Февзи-беем думали в одном направлении. Я тоже не был готов брать кота в мешке.

Я прикрыл глаза. Из-под закрытых век проступила мастерская — лотки с чешуйками, лупа, надфиль. Каждый день на счету. Каждый час.

И Стамбул.

Поездка выбьет меня из рабочего графика минимум на пару дней. Пятьдесят-семьдесят пять камней, которые не будут закреплены. При отставании в двести штук — это было как бежать марафон с гирей на ноге.

Но жемчужина — центральный элемент. Без неё яйцо — не «Жемчужина мудрости», а дракон с пустой пастью. Красивый, но бессмысленный.

К тому же аукцион в Бахрейне стартует через неделю. Если стамбульская сделка сорвётся, нужно успеть на аукцион. Если состоится, бахрейнский вариант отпадает, и тогда можно будет спокойно работать. В любом случае решать нужно сейчас. Завтра будет поздно.

— Я полечу. Когда Февзи-бей готов встретиться?

Дядя Костя явно улыбнулся.

— Послезавтра. Мой человек в Стамбуле всё организует: встреча, ювелир-оценщик, обмен, юрист. Закладывайте минимум два дня — османское гостеприимство предполагает, что вы будете праздновать сделку.

Что ж. Перелёт, встреча, проверка камня, обмен, уважение хозяйского гостеприимства, обратный перелёт. Плотно, но реально. Если не случится ничего непредвиденного.

Впрочем, в моей жизни непредвиденное случалось с регулярностью рассвета.

— Я возьму билеты на утро четверга, — сказал я.

— Отлично, — Дядя Костя помолчал секунду. — Александр Васильевич, мой грек в Стамбуле — Никос Ставридис — надёжный человек. Тридцать лет в деле, у него множество контактов. Он встретит вас в аэропорту и проводит к Февзи-бею. Табакерка будет у него, мои люди переправят её в Стамбул.

— Благодарю, Константин Филиппович.

— Удачи. И покажите мне потом эту чудо-жемчужину. Хочу увидеть, ради чего мы затеяли всю эту османскую оперу.

— Непременно, — улыбнулся я и попрощался.