Фаберже-5. Битва талантов

Глава 8

Отец выпрямился. Мы с Ворониным замерли — тот с чешуйкой в щипцах, я с планшетом.

— Слушаю, Марго. Ты на громкой связи, не стесняйся.

— Танака ответил! — Марго произнесла это так, словно лично выловила жемчужину из Тихого океана. — У него есть экземпляр. Натуральная, белая, восемнадцать миллиметров. Морская, некультивированная. Люстр хороший, поверхность чистая. Нашла за четыре дня — обычно на такое уходят недели!

Отец оживился. Снял лупу со лба и подался к телефону, лежавшему на верстаке.

— Форма?

— Почти круглая, — сказала Марго. И это «почти» прозвучало так, как звучит «почти здоров» в устах врача, который не хочет расстраивать пациента.

— Марго, — отец понизил голос, — «почти» — это насколько?

Маргарита Аркадьевна вздохнула. Чувствовалось, что она внутренне готовилась к этому моменту, но всё равно предпочла бы его избежать.

— Чуть приплюснутая по одной оси. На миллиметр, может, чуть больше. Танака прислал фотографии и измерения. Если смотреть сверху — идеальный круг. Сбоку — скорее подушечка. Для ожерелья, для броши — это абсолютно превосходный экземпляр, Василий. Любой ювелир в Петербурге оторвал бы с руками.

Мы с отцом посмотрели друг на друга. Молча. Полсекунды — и оба всё поняли.

Любой ювелир — да. Но мы делали не брошь и не ожерелье. Мы делали подарок императору Поднебесной. Жемчужина мудрости в пасти золотого дракона будет лежать на вершине яйца, открытая со всех сторон, под светом, под лупами, под взглядом комиссии, в которой сидит человек, способный на глаз определить, ровно ли обрезаны когти на лапах. Лю Вэньцзе не пропустит миллиметр. Осипов — тем более. И мы сами будем знать, что центральный элемент нашего шедевра — компромисс.

Та окинавская жемчужина, перехваченная Бертельсом, была идеальной сферой. Девятнадцать миллиметров лунного света без единого изъяна. Эта — хороша, спору нет. Но хорошо и идеально — разные вещи. Между ними — пропасть шириной ровно в один миллиметр.

Отец потёр подбородок. Я видел, как в нём борются мастер и прагматик. Мастер требовал совершенства. Прагматик напоминал, что идеальную жемчужину можно ждать годами.

— Марго, — сказал он наконец. — Благодарю. Серьёзно — ты проделала огромную работу за считаные дни. Но… для нашего проекта этот экземпляр не подходит.

Марго разочарованно вздохнула.

— Придержи её как запасной вариант, — добавил отец мягче. — Если мы не найдём идеальную — вернёмся к ней. Но пока я прошу тебя продолжить поиски.

Хозяйка «Афродиты» помолчала, но когда заговорила снова, в голосе не было обиды — только профессиональное упрямство.

— Я так и думала, что ты это скажешь. Знала и всё равно надеялась… У Танаки есть партнёры в Кобе и Бахрейне. Свяжусь с ними. Если у кого-то и есть подобные экземпляры — Танака о них знает или узнает.

— Спасибо, Марго. Ты — лучшая!

— Я знаю, дорогой. Просто не все это ценят. — Она усмехнулась. — Спокойной ночи, господа ювелиры. Не засиживайтесь — от усталых глаз толку мало.

Связь оборвалась. Мастерская снова стала тихой — только гудела печь в углу да тикали настенные часы.

Воронин, которому хватило такта не вмешиваться, осторожно положил чешуйку на верстак и бесшумно удалился в соседнее помещение. Деликатный человек, за что отец немало ценил его.

Отец снял очки и потёр переносицу.

— Может, мы слишком привередничаем, Саша? Миллиметр. Один миллиметр. Никто не заметит…

— Заметит Лю Вэньцзе, — сказал я. — Заметит Осипов, если его попросят оценить работу. И комиссия заметит — у них будут инструменты. Но самое главное — мы сами будем знать.

Отец вздохнул. Он и без меня это понимал, просто хотел услышать подтверждение.

— Ещё есть время, — напомнил я. — До финальной сборки жемчужина понадобится не раньше мая. А это ещё два с лишним месяца. Марго ищет через японцев. Дядя Костя — через коллекционеров. Два направления, и одно из них точно сработает.

— А если нет?

— Тогда возьмём ту, что у Танаки. Запасной вариант никуда не денется.

Отец кивнул и устало потёр глаза.

— На сегодня хватит, Саша. Глаза уже не те. Да и голова.

Я посмотрел на яйцо-заготовку, стоявшее на верстаке в специальном держателе — серебристое, гладкое, ещё без единой чешуйки. Рядом — стопка отожжённых пластинок, каждая размером с ноготь мизинца, каждая ждущая своего камня и своего места на теле будущего дракона.

Работа шла, а жемчужина найдётся. Должна найтись.

Полтора века жизни научили меня одному: если не сдаёшься — решение приходит. Иногда оттуда, откуда не ждёшь. Иногда — в последний момент. Но приходит.

Мы выключили свет и поднялись в квартиру.

Утром в мастерскую явилась Лена.

Сестра была в боевом режиме — волосы собраны в пучок, рукава блузки закатаны, в одной руке ноутбук, в другой блокнот, исписанный её мелким аккуратным почерком. Когда Лена приходила с блокнотом, это означало, что кто-то сейчас будет принимать решения. Желательно — правильные и быстро.

— Саша, нам нужно поговорить, — сказала она тоном полководца перед генеральным сражением.

— Слушаю.

Она раскрыла ноутбук на верстаке — прямо рядом с тиглем и лупой, что создавало интересный натюрморт из двух эпох, — и развернула экран ко мне.

Цифры.

За последние пару дней появилось сто тридцать два новых предзаказа на модульные браслеты в полном комплекте. Общая очередь — пятьсот семнадцать единиц. Сроки ожидания для клиентов — шесть-семь недель. Долго. Люди не готовы ждать больше пары недель.

— Петровский из «Ювелирного дома» в Москве звонил вчера, — продолжала Лена. — Сказал, что если мы не сократим сроки до четырёх недель, он вынужден будет пересмотреть условия по процентам с продаж. И это не пустые слова — на рынке уже появились подражатели. Пока корявые, но через полгода подтянутся.

Я знал, что этот момент наступит. Когда продукт успешен, два сценария неизбежны, как смена времён года: либо ты масштабируешься, либо неохваченный рынок занимают другие. Третьего не дано.

— Что ты нашла через Гильдию? — спросил я.

Лена перевернула страницу блокнота.

— Четыре мастерские. Все сертифицированные, все с опытом работы по серебру, золоту и платине. Вот список.

Четыре имени, четыре адреса, краткие характеристики — размер, специализация, послужной список. Всё аккуратно и по делу. Лена умела готовить материалы так, что любое решение принималось за минуту.

В этот момент в дверях мастерской появился отец. Судя по лупе на лбу и масляному пятну на фартуке, он уже успел поработать над чешуйками.

— О чём совещаемся? — спросил он, заглядывая в ноутбук.

— Аутсорс для браслетов, — пояснила Лена. — Пока у нас есть четыре кандидата.

Отец протянул руку, и Лена передала ему блокнот. Василий Фридрихович читал неторопливо, водя пальцем по строчкам. Потом поднял голову:

— Первый — Зайцев с Петроградской? — Он покачал головой. — Нет. Категорически.

— Почему? — спросила Лена. — У него хорошая сертификация и приемлемые цены.

— Потому что шесть лет назад Зайцев подвёл заказ для ювелирного дома Болина. — Отец говорил спокойно, но тон не допускал возражений. — Принял заказ на серебро девятьсот девяносто девятой пробы, а поставил изделия из девятьсот двадцать пятой. Разницу положил в карман. Болин заметил это только при контрольной проверке. Скандал замяли — Зайцев заплатил неустойку, извинился… Но в профессиональных кругах такие вещи помнят.

Лена молча вычеркнула первую строку.

— Второй — мастерская Горюнова на Обводном. Три человека, включая самого Горюнова. Хорошие руки, но масштаб не тот. Тридцать браслетов в неделю — максимум, на который они способны. Нам этого мало.

Вторая строка исчезла под аккуратной чертой.

Остались двое.

— «Артель братьев Кузнецовых», — прочитал отец. — Васильевский остров. — Он кивнул, и в этом кивке была та уверенность, которая приходит с десятилетиями работы в одном городе, в одной профессии, среди одних и тех же людей. — Знаю старшего, Ивана Петровича. У них семейное дело, уже три поколения. Серебро, медь, латунь. Делают медленно, но на совесть. Ни одной рекламации за двадцать лет. — Он помолчал. — Характер у Ивана, правда, тяжёлый. Торговаться будет до последней копейки. Но если договоришься — слово держит железно.

— А вторые? — Лена указала на последнюю строку.

— Мастерская Зотова, Выборгская сторона. — Отец задумался. — Лично не знаком, но слышал только хорошее. Молодое предприятие — лет пять от силы. Зотов — бывший ученик Осипова, а это рекомендация сама по себе. Осипов дотошен до маниакальности — и учеников гонял так, что они либо становились мастерами, либо сбегали на третий день. Если Зотов выдержал у него обучение, значит, руки и голова на месте. Оборудование у него современное, скорость выше, чем у Кузнецовых. Но опыта меньше.

Я слушал и складывал картину. Два варианта, каждый со своими плюсами и минусами. Идеальных нет — но идеальных не бывает. Бывают рабочие.

— Берём обоих, — сказал я. — Кузнецовы — надёжность и качество. Зотов — скорость и гибкость. Распределяем заказы: Кузнецовым — сложные элементы, где важна ручная работа. Зотову — серийные компоненты, застёжки, базовые звенья.

Лена кивнула.

— Логично. Какие предложим условия?

— Стандартные, как Овчинникову. Мы предоставляем чертежи, материалы и контроль качества. Они выполняют базовые элементы — корпуса, застёжки, простые звенья из золота и серебра. Всё, что связано с камнями высшего порядка и артефактными контурами, остаётся строго за нами. Оплата сдельная, с премией за качество и соблюдение сроков.

— Согласна. Я свяжусь с обоими сегодня.

— И ещё одно. — Я посмотрел на Лену. — Обязательное условие для обеих мастерских — соглашение о конфиденциальности. Полное неразглашение. Никто не должен знать, что часть элементов браслетов Фаберже делается на стороне.

Лена усмехнулась.

— Я бы удивилась, если бы ты этого не сказал. Уже подготовила черновик соглашения. Вот. — Она открыла документ на ноутбуке. — Данилевский просмотрел вчера вечером, внёс правки. Можем подписывать хоть завтра.

Я с удивлением покачал головой. Лена умела работать на опережение. Впрочем, чему удивляться — она Фаберже. Мы все такие.

— Отлично. Действуй, сестрица.

Отец, молча слушавший наш разговор, негромко добавил:

— И проследи, чтобы пробная партия прошла через мои руки лично. Прежде чем отдавать серийный заказ — хочу увидеть качество собственными глазами.

— Разумеется, папа, — кивнула Лена.

Она закрыла блокнот, подхватила ноутбук и ушла — энергичная, деловая, с тем выражением лица, которое у сестры означало: все задачи расписаны, все сроки определены, и горе тому, кто встанет на пути.

Я проводил её взглядом и подумал: империи строятся не только шедеврами. Империи строятся системами. Шедевр — витрина. Система — фундамент. И Лена строила этот фундамент с упорством, которому позавидовал бы любой инженер.

Два дня спустя в мастерскую прибыл курьер из «Даров Урала».

Тот же хмурый детина, что привозил металл от Базанова, — казалось, в курьерской службе Петербурга работали исключительно люди, чьи лица могли бы служить иллюстрацией к статье «Почему в России не улыбаются». Впрочем, мне было не до физиогномики.

Передо мной стояли два опечатанных металлических контейнера. Сургучные печати «Даров Урала» были целы. Сопроводительные документы, сертификаты независимой лаборатории, накладные — всё на месте, всё подписано, всё проштамповано. Безупречный порядок.

Я расписался, отпустил курьера и понёс контейнеры в мастерскую. Для императорского проекта каждый камень проверялся лично нами с Василием. Доверяй, но проверяй. А лучше — просто проверяй.

В первом контейнере обнаружились изумруды. Пятьдесят штук, три-пять миллиметров, наше любимое Малышевское месторождение. Я вскрыл коробку, высыпал камни на бархатный лоток и надел лупу.

Ярко-зелёные, насыщенные, с тем глубоким тоном, который на Урале называют «травяным». Чистота — отменная, включений минимум. Я проверял каждый: цвет, прозрачность, размер. Сверял с сертификатами, камень за камнем. Пятьдесят штук — сорок минут кропотливой, монотонной работы, от которой начинает ныть шея.

Всё было в порядке. Изумруды были именно тем, за что мы заплатили. Малышевское — лучшая партия года, как и обещал Владимир Сергеевич.

Я отложил лоток и вскрыл второй контейнер с александритами.

Тридцать камней в индивидуальных ячейках, каждый с номером и микросертификатом. Я взял первый, поднёс к окну под серый дневной свет. Камень был зелёным, с характерным для александрита холодноватым оттенком. Затем поднёс к настольной лампе накаливания — самоцвет вспыхнул красновато-пурпурным. Эффект александрита — смена цвета в зависимости от источника света. Визитная карточка камня, его главная магия, пусть и не всегда артефактная.

Второй — то же самое. Третий. Чисто, ярко, красиво.

На четвёртом камне я остановился.

Что именно меня насторожило, я не мог сказать сразу. Визуально камень выглядел безупречно. Зелёный при дневном свете, красный при лампе. Размер, огранка, прозрачность — всё соответствовало. Но что-то зацепило глаз, как заноза, которую чувствуешь, но не видишь.

Переход цвета. Вот что.

Слишком резкий. У природного александрита смена оттенка происходит плавно — зелёный не прыгает в красный, а перетекает через сложную гамму промежуточных тонов. У этого камня переход был… чище. Ярче. Как будто кто-то увеличил контрастность на фотографии — красиво, но неестественно.

Впрочем, заметить это мог только человек, державший в руках тысячи александритов на протяжении полутора веков. Обычный ювелир — даже хороший — прошёл бы мимо.

Я надел лупу с десятикратным увеличением и снова посмотрел на камень. Включения были правильного типа, характерные для природного хризоберилла, к которым относился александрит. Под лупой — безупречно.

Но чутьё не унималось. То самое чутьё, которое спасало меня в прошлой жизни — от нечестных поставщиков, от подделок, от всего того мусора, который неизбежно появляется вокруг ценных камней.

— Егоров! — позвал я. — Подойдите сюда, пожалуйста.

Семён Ильич Егоров — наш мастер-огранщик, человек с руками хирурга и глазами снайпера — показался из соседнего помещения.

— В чём дело, Александр Васильевич?

Я кивнул на александриты.

— Нужна ваша помощь. Принесите рефрактометр и спектроскоп.

Егоров не стал спрашивать зачем. Двадцать лет работы в ювелирном деле приучают не задавать лишних вопросов, когда мастер просит аппаратуру. Через минуту на столе стояли оба прибора.

Рефрактометр мы запустили первым. Я нанёс каплю контактной жидкости на призму, положил камень. Показатель преломления — 1,746. В пределах нормы для александрита. Ничего подозрительного.

Теперь спектроскоп.

Я направил луч через камень и посмотрел в окуляр. Спектр поглощения — набор тёмных линий на радужном фоне — для каждого минерала уникален, как отпечатки пальцев.

И вот тут я увидел.

Линия поглощения в красной области — есть. Характерна для хрома, который и даёт александриту его волшебный цвет. Но рядом, в жёлто-зелёной зоне, — слабая, едва заметная полоса, которой быть не должно. У природного уральского александрита её нет. А у синтетического — есть. Потому что в процессе выращивания кристалла неизбежно попадают микропримеси.

Разница была минимальной. Как разница между подлинной подписью и идеальной копией — оригинал чуть живее, чуть неправильнее. Подделка слишком совершенна.

Я отложил четвёртый камень в сторону и взял пятый. Спектроскоп. Чисто — природный. Шестой — тоже чист. Седьмой — аномалия. Та же лишняя линия.

Десять минут. Двадцать камней. Результаты ложились на бумагу, и с каждой новой строчкой выражение лица Егорова, молча стоявшего рядом, менялось — от любопытства к недоумению, от недоумения к тревоге.

Ультрафиолет — последняя проверка. Я включил лампу, погасил верхний свет. Природные александриты в ультрафиолете давали слабое красноватое свечение. Подозрительные — чуть более яркое, с голубоватым оттенком.

Из тридцати камней в партии — девять были синтетическими. Треть заказа. Высококачественная имитация, которую невозможно отличить визуально. Только приборы выдавали разницу — и то не все.

Егоров был бледен.

— Александр Васильевич, — произнёс он тихо, — я двадцать лет работаю с камнями. Это лучшая подделка, которую я видел в жизни…

— Именно поэтому она опасна, — ответил я.