Фаберже-5. Битва талантов

Глава 21

Жемчужина лежала в сейфе мастерской — в палисандровой шкатулке Февзи-бея, завёрнутой дополнительно в бархатную ткань. Двадцать миллиметров лунного света, проделавшие путь из Бахрейна в Стамбул, а оттуда — в Петербург, в мой внутренний карман, под присмотром Штиля, через четыре часа полёта и сорок минут езды от аэропорта. Ни разу за всё время шкатулка не покидала расстояния вытянутой руки.

Теперь она ждала своего часа. До финальной сборки жемчужина не была нужна — сначала чешуйки, камни, контуры. Пасть дракона примет свою добычу последней.

А пока — работа.

За два дня моего отсутствия команда не простаивала. Егоров закрепил шестьдесят камней высшего порядка — бриллианты и рубины, каждый на своём месте, каждый проверенный трижды. Воронин завершил полировку последних секций дракона и — главное — провёл первую примерку.

Я узнал об этом, когда спустился в мастерскую утром после возвращения из Стамбула.

Яйцо стояло на центральном верстаке в специальном держателе. Но выглядело оно иначе, чем два дня назад. Ибо теперь на нём был дракон.

Золотой, сияющий, почти живой.

Пятнадцать сантиметров золота обвивали серебряное тело яйца от основания к вершине. Мощное тело с проработкой каждой чешуйки — ни одна не повторяла другую, как в природе. Лапы с когтями вцепились в серебряные бока — пять пальцев на каждой, каждый коготь отлит и подогнан отдельно. Хвост спиралью уходил вниз, к будущему облачному основанию. Грива развевалась, как на ветру. А голова — величественная, не злобная, с раскрытой пастью на самой вершине — смотрела вверх, к небу, как и полагается дракону, символизирующему восхождение.

Пасть была пуста. Жемчужина ляжет туда последней. Но даже без неё…

Половина чешуек уже были на месте — нижняя часть яйца сверкала серебряными пластинками с камнями. Изумруды бросали зелёные искры. Сапфиры отливали холодным синим. Рубины горели, как угольки. Бриллианты ловили каждый луч света и разбрасывали радужные блики по стенам мастерской. А между ними — александриты, которые при дневном свете были зелёными, а под огнями ламп наливались пурпуром.

Верхняя половина ещё оставалась голой — серебро с разметкой, без чешуек и камней. Как недописанная картина, где нижняя часть закончена, а верхняя — только набросок. Но даже в незавершённом виде вещь поражала будущим великолепием.

Мы стояли вокруг верстака вчетвером — я, отец, Воронин, Егоров. И все четверо долго молчали.

Воронин — человек, который за тридцать лет работы комментировал происходящее исключительно кивками и хмыканьем, — произнёс:

— Боже мой…

Всего два слова, но от Воронина это было равнозначно стоячей овации, фейерверку и салюту из всех орудий Петропавловской крепости.

Отец стоял рядом и не двигался. Он смотрел на яйцо так, как смотрят на собственного ребёнка, когда тот делает первые шаги: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

— Иногда я не могу поверить, что всё это — наша работа, — тихо произнёс он.

— Потому что это шедевр, — отозвался я. — Настоящий, который войдёт в историю.

Егоров молча поправил чешуйку на боку яйца на миллиметр вправо, чтобы она легла ровнее. Профессионал до мозга костей: даже в момент созерцания шедевра — рабочий жест. Я его за это уважал.

Мы постояли ещё минуту. Потом я сказал:

— Ладно, господа. Любоваться будем в июне. А сейчас — за работу.

И мы вернулись к верстакам.

Дни слились в один бесконечный поток — чешуйки, камни, лупа, штихель, перерыв, снова чешуйки.

«Осадный режим» продолжался. Мы с Егоровым работали бок о бок, каждый на своём участке: я — камни среднего порядка, он — высшего. Воронин гнал конвейер чешуек, не сбавляя темпа. Отец контролировал общее качество и параллельно работал над облачным основанием из белого нефрита.

Цифры медленно, но верно сходились. Двадцать два камня в день от меня, пятнадцать от Егорова, десять от отца. Отставание сокращалось — не так быстро, как хотелось, но сокращалось.

И всё бы шло нормально, если бы не отец.

Я заметил это не сразу. Или, вернее, заметил, но поначалу не придал значения — списал на усталость, общую для всех. Мы все были измотаны: четырнадцать часов в день шесть дней в неделю — не курорт. Но отец выглядел хуже остальных. И причина была очевидна: он тянул двойную нагрузку.

Днём — мастерская. Двенадцать часов за верстаком, с лупой, с надфилем, с камнями. Утром — тренировка с Барсуковым: час стихий, час комбинаций, час восстановления. Вечером — домашние упражнения: спираль, контроль, баланс четырёх элементов.

Для пятидесятидвухлетнего мужчины, пусть и крепкого, это был режим, рассчитанный на людей вдвое моложе. Организм справлялся, но на пределе. И предел подходил всё ближе.

Первой забила тревогу мать.

Лидия Павловна пришла в мастерскую в четверг после обеда — принесла эскизы для яйца Дяди Кости, над которым потихоньку работала в свободное время. Отец сидел за верстаком, склонившись над нефритовым облаком. Мать посмотрела на него — и я увидел, как изменилось её лицо.

Она ничего не сказала. Положила эскизы на стол, поцеловала отца в макушку и ушла. Но через десять минут, когда отец отлучился на обед, вернулась — и нашла меня.

— Саша, — сказала она тоном, от которого мне захотелось встать по стойке «смирно». Мать редко повышала голос, но когда говорила вот так — тихо, ровно, с отточенными, как скальпель, словами, — это было страшнее любого крика. — Посмотри на своего отца. Внимательно посмотри.

Я вспомнил то, что видел последние дни и на что пока что закрывал глаза.

Серый цвет лица — не усталый, а именно серый, как у людей с хроническим недосыпом. Тени под глазами. И руки. Дрожь — лёгкая, едва заметная, как рябь на воде. Для обычного человека — пустяк. Для ювелира со временем могло стать катастрофой.

— Ты загоняешь его, — продолжала мать. — Мастерская и тренировки одновременно — это слишком. Он уже не молод, Саша. Если сорвётся сейчас, не будет ни экзамена, ни яйца, ни конкурса. Ты это понимаешь?

Я понимал. Разумеется, я понимал. Но сроки всё ещё нас поджимали. На проекте можно найти замену Холмскому, даже, пожалуй, Воронину. Но нельзя найти замену Фаберже.

— Я разберусь, мама.

— Разберись, — она посмотрела на меня тем взглядом, который матери приберегают для особых случаев. — И быстро.

Она ушла. А я стоял у верстака и думал.

Девятый ранг был нужен уже в мае. Без него настройка артефактных контуров на яйце невозможна — для работы с камнями высшего порядка в полном объёме требовался мастер девятого ранга. Отец — единственный кандидат. Отменить тренировки — значит похоронить экзамен. Сохранить нынешний режим — значит похоронить отца.

Нужен баланс. Как земля и огонь в раскалённом столбе: одно без другого невозможно, вместе — на грани разрушения.

Вечером, когда все мастера разошлись, я поймал отца в мастерской и плотно закрыл дверь.

— В чём дело, Саша? — спросил он, устало потирая глаза.

Я сел напротив него на край стола.

— Отец, ты перерабатываешь. Руки дрожат. Лицо серое. Даже мать уже заметила, и она права. Тебе нельзя тащить такую нагрузку.

Василий хотел возразить — я видел это по его лицу. Но не возразил. Потому что он тоже чувствовал: тело сигнализировало, и сигналы были всё громче.

— Что предлагаешь? — спросил он. Голос был усталым, но разумным.

— Восемь часов в мастерской вместо двенадцати. Остальное я беру на себя. Тренировки с Барсуковым — сохраняем, но ты переходишь на щадящий режим до экзамена. Теперь важно не количество тренировок, а качество. Нужно подойти к экзамену свежим, а не выжатым.

Отец молчал. Потом кивнул — медленно, нехотя, как человек, который понимает, что ему предлагают правильное, но гордость мешает принять.

— А яйцо? — спросил он.

— Яйцо никуда не денется. Я подтяну недостающее.

— Ты и так работаешь по четырнадцать часов.

— Значит, буду работать по шестнадцать, — ответил я. — Возьму на себя часть твоей работы над облаками. Все чертежи есть, камни знакомые. Справлюсь.

Отец посмотрел на меня — долго, внимательно, с тем выражением, которое я видел у него всё чаще: смесь гордости, тревоги и чего-то, похожего на изумление. Как будто он до сих пор не мог до конца поверить, что его сын умеет принимать решения, которые ему самому давались с трудом.

— Ладно, — сказал он. — Восемь часов. Но ни минутой меньше.

— Договорились.

Записка от графини Шуваловой пришла на следующий день. Лаконичная, каллиграфическим почерком на кремовой бумаге:

«Жду в четыре. Есть новости».

Графиня не тратила чернил на лишние слова. Впрочем, от женщины, которая пережила трёх императоров и всех своих детей, экономия слов была не недостатком, а стилем.

Штиль довёз меня до Фонтанки к без пяти четыре. Знакомый особняк, знакомый лакей в ливрее, знакомая анфилада комнат, знакомый камин, знакомое кресло-трон, в котором восседала Наталья Романовна Шувалова с видом полководца, только что выигравшего генеральное сражение.

— Садитесь, Александр Васильевич.

Дуняша принесла чай — как всегда, чёрный с бергамотом. Графиня неторопливо отпила пару глотков, поставила чашку и перешла к делу.

— Я решила проблему с помолвкой, — объявила она. — Элегантно и без скандала, как и обещала.

Я молча подался вперёд.

— Эдуард включён в состав дипломатической миссии в Китае. Группа чиновников и представителей Императорского двора отправится в Пекин для подготовки визита императора Поднебесной. Отъезд через три недели.

Действительно, изящно. Император прибудет в середине лета. Кажется, в первой половине июля. Несколько месяцев Эдуарда не будет А за это время успеет состояться конкурс.

И если нам повезёт…

— Прекрасный ход, ваше сиятельство.

Графиня посмотрела на меня поверх пенсне с выражением, которое означало: «Не делайте очевидных заявлений».

— Три месяца, — продолжила она. — Таким образом помолвка естественным образом откладывается. Пока что не отменяется — нет. Откладывается. Не будет никаких объявлений, никаких слухов. Жених на государевой службе, невеста ждёт. Всё благородно, всё прилично, ничья репутация не пострадает.

— А барон? — спросил я. — Старший Майдель не из тех, кого легко убедить. Может попытаться объявить о помолвке до отъезда сына, чтобы он точно не соскочил с крючка.

Графиня позволила себе улыбку. Тонкую, острую, как лезвие штихеля.

— На днях Антон Яковлевич имел неудовольствие принимать меня в своём доме. Я объяснила ему, что если он продолжит давить на Эдуарда, я перепишу завещание. Эдуард лишится наследства, которое я ему отписала. А оно, поверьте, значительное.

Она сделала паузу, словно вспоминая, как скривилась физиономия старшего Майделя, которого она явно не жаловала.

— Вы бы видели его лицо, Александр Васильевич. Побагровел, как варёная свёкла. Открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. Потом понял, что слова тут бессильны, и закрыл окончательно. Антон Яковлевич — человек неприятный, но считать умеет хорошо. И он посчитал.

Я мысленно снял шляпу. Двухходовая комбинация, достойная шахматного гроссмейстера. Первый ход — убрать жениха из Петербурга на полгода. Второй — лишить его отца финансового рычага. Элегантно, бескровно, в рамках приличий.

— Так что помолвка откладывается до возвращения Эдуарда из командировки, — графиня откинулась в кресле, постукивая пальцами по набалдашнику своей трости. — Формулировка устраивает все стороны. Антон сохраняет лицо, Самойловы не оскорблены, Эдуард получает свободу. Временную, но свободу.

— А за эти месяцы многое может измениться, — добавил я.

— Именно, — кивнула графиня. — Кстати, помните девушку, о которой я вам рассказывала? Настенька?

— Конечно. Ваша фаворитка. Тихая, домашняя, любит лошадей, — вспомнил я.

— Она самая. Я устроила их знакомство, но нужно время, чтобы молодёжь всё взвесила. Пусть Эдуард сначала съездит в Китай, повзрослеет, увидит мир. А когда вернётся… Настенька приглашена на официальные мероприятия Двора. У них будет время познакомиться поближе.

Графиня допила чай и поднялась, что было знаком завершения аудиенции. Я тоже покинул кресло.

Она проводила меня до дверей гостиной. У порога остановилась и произнесла — негромко, но с той весомостью, которая была её фирменным стилем:

— И позаботьтесь об Алле Михайловне, Александр Васильевич. Ведь я выиграла не только время Эдуарду, но и вам.

Старуха улыбнулась так хитро, что, казалось, в следующий миг подмигнёт мне.

— Почему вы мне помогаете? — прямо спросил я.

— Потому что вы мне нравитесь, молодой Фаберже. Вы из купеческого сословия, но достоинства и благородства в вас больше, чем в ином потомственном аристократе. И сейчас самый удачный момент, чтобы перейти из одной лиги в другую.

Я кивнул. Что тут скажешь? Старуха видела насквозь — как рентгеновский аппарат, только с пенсне и чашкой чая.

— Берегите себя, ваше сиятельство.

— Благодаря вашим артефактам, молодой человек, я ещё испорчу не одну свадьбу своих родственников, — усмехнулась графиня. — Идите. У вас ещё конкурс не выигран.

Штиль ждал у машины. Увидев моё лицо, вопросов задавать не стал. По выражению, видимо, было понятно: визит прошёл хорошо.

Эдуард пришёл на следующий день. Предупредил всего за пару часов, но я и так ждал его появления.

Барон был в парадной форме — и выглядел в ней иначе, чем в штатском. Спина прямая — по-настоящему, не от напряжения. Глаза ясные, без мутной тоски. Подбородок поднят.

Другой человек. Или тот же, но наконец-то ставший собой.

— Александр Васильевич, — он протянул руку. — Полагаю, вы уже в курсе моих новостей.

— Слышал кое-что, — ответил я, пожимая руку. — Кофе?

— Покрепче, пожалуйста.

Мы расположились в зале для важных клиентов. Лена принесла кофе и быстр исчезла.

— Ме оказали великую честь, включив в состав дипломатической миссии в Китай, — Эдуард говорил быстро, с воодушевлением, которого я раньше от него не слышал. — Подготовительная группа для визита императора Поднебесной. Организация протокола, безопасность, логистика. Не совсем привычная мне деятельность, но всё лучше, чем протирать сапоги на бесполезных смотрах в столице.

Я улыбнулся.

— Поздравляю, Эдуард Антонович. Серьёзная миссия. И, полагаю, очень поможет вашей карьере.

— Согласен. Но главное — помолвка отложена. — Его голос стал тише, но тоски в нём не было.

Полагаю, он не знал деталей ультиматума Шуваловой — видел только результат. Но наверняка понимал, что Шувалова имеет к этому отношение.

— Поэтому заказ на кольцо я пока приостанавливаю, — произнёс он. — До моего возвращения в Петербург.

— Эскизы я сохраню, — кивнул я. — Если когда-нибудь понадобятся — они ваши.

Эдуард поднялся и протянул мне руку.

— Я ваш должник, Александр Васильевич. Если когда-нибудь смогу вам помочь — только скажите.

— Вернитесь из Китая живым и здоровым, — ответил я. — Этого более чем достаточно.

Он ушёл — другим шагом, чем приходил в прошлые разы. Не тяжёлым, не обречённым. Уверенным. Шагом человека, перед которым открылась дорога, и он знает, куда по ней идти.

Я стоял у окна и смотрел, как Эдуард садится в автомобиль.

Два хода графини — и три судьбы изменились. Эдуард свободен. Алла свободна. А когда барон вернётся из Китая, графиня сведёт его с тихой девушкой, которая любит лошадей. И, может быть, все будут счастливы.

Вечером в мастерскую спустился отец. Выглядел лучше, чем неделю назад — восемь рабочих часов вместо двенадцати дали результат. Лицо обрело нормальный цвет, тени под глазами стали бледнее, руки не дрожали. Не идеально — но значительно лучше.

Василий подошёл к яйцу, постоял рядом секунду, потом повернулся ко мне.

— Ковалёв назначил дату, — сказал он. — Экзамен через две недели.