Фаберже-5. Битва талантов

Глава 10

Вечером мы с отцом вернулись в мастерскую на Большой Морской. Тренировка у Барсукова выжала из Василия остатки сил — в машине он молчал и смотрел в окно, а по лестнице поднимался медленнее обычного. Но когда я предложил отложить работу до утра, отец отмахнулся с таким выражением лица, словно я предложил ему надеть женское платье.

— Не дождёшься, — буркнул он, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. — Что ты хотел показать?

Я закрыл дверь мастерской. Проверил, что Воронин и Егоров ушли, Лена была наверху.

— Есть один приём работы с воздухом, — начал я. — Нашёл его в старых книгах в библиотеке в Швейцарии. — Привычная легенда, которую отец давно перестал подвергать сомнению. Сын много читает — что тут странного? — Суть контринтуитивна, поэтому предупреждаю: первая реакция будет — «это чушь».

Отец приподнял бровь. Его фирменный жест — приглашение продолжать.

— Стандартный подход к воздушному контуру — удерживать поток силой, — продолжал я. — Формировать структуру и не давать ей рассыпаться.

— И?

— А нужно наоборот. Не удерживать — отпустить. И направить вращением.

Я сконцентрировался и призвал стихию воздуха из окружающего пространства. Закрыл глаза — больше для вида; на самом деле я мог делать это и с открытыми, но перед отцом следовало сохранять видимость усилия.

Над моей ладонью родилось едва различимое движение. Не вихрь — спираль. Разница принципиальная: вихрь хаотичен, он рвётся во все стороны и требует постоянного контроля. Спираль — самоподдерживающаяся структура, которая, будучи запущена, вращается за счёт собственной инерции. Как юла — толкнул один раз, и она крутится, пока не кончится энергия.

Воздух закрутился ровной спиралью — от основания к вершине, с плавным расширением на каждом витке. Прозрачный, но видимый по тому, как преломлялся свет на границах потоков. Я убрал руки. Спираль продолжала вращаться — пять секунд, десять, пятнадцать…

— Ключ — в начальном импульсе, — объяснил я, пока спираль медленно замедлялась. — Не нужно тратить энергию на удержание. Нужно потратить её на правильный запуск. Закручиваешь контур по спирали — и он держится сам. Энергия замыкается в петлю.

Отец смотрел на сферу не отрываясь. Спираль продолжала вращаться — тридцать секунд, тридцать пять…

На сороковой секунде она, наконец, замерла.

— Без рук, — тихо произнёс он. — Ты убрал руки, и оно продолжало работать.

— Именно. Самоподдерживающийся контур. В этом принцип. Попробуй и ты.

Отец сосредоточился. Я видел, что после тренировки ему было тяжело собраться, но рост происходит именно в такие моменты — когда кажется, что всё, ты больше не можешь, но всё же выжимаешь из себя последнее усилие.

Первая попытка. Воздух над его ладонью дёрнулся, начал закручиваться — но криво, рвано, как бельё на верёвке при шквальном ветре. Спираль не формировалась — получалась та же воронка, что и на тренировке у Барсукова.

— Не силой, — подсказал я. — Ты снова давишь. Представь, что запускаешь волчок. Одно движение — точное, мягкое. И сразу отпускаешь.

Отец стиснул зубы. Я видел, как тяжело ему давалось это «отпустить» — полвека работы приучили его к контролю, к железной хватке над каждым процессом. Отпустить контроль для него было всё равно что для снайпера закрыть глаза перед выстрелом.

Вторая попытка. Лучше. Воздух закрутился — криво, неравномерно, но угадывалась форма спирали. Два витка, три…

Рассыпалась.

— Ещё раз, — сказал отец, не дожидаясь моих слов.

Третья попытка. Ладонь поднята к потолку, глаза закрыты, дыхание ровное. Импульс — мягче, точнее, с лёгким вращательным движением запястий. Внутри сферы закрутилась спираль — пока слабая, пока нестабильная, но уже спираль. Настоящая, с правильным направлением вращения и расширением витков.

Одна секунда. Две. Три…

На четвёртой — снова рассыпалась. Но три секунды она держалась! Три секунды, в течение которых воздушный контур существовал по новому принципу. Не удерживаемый — а самоподдерживающийся.

Для первой попытки — превосходно.

Отец открыл глаза. Посмотрел на ладонь, потом на меня. На его лице было выражение, которое я видел нечасто: удивление пополам с азартом. Так выглядит мастер, который обнаружил, что знакомый инструмент можно держать другой стороной — и он работает лучше.

— Где ты это нашёл? — спросил он.

— В одной старой книге на немецком, — ответил я. Ложь, ставшая привычной, как старые тапочки. — Придворный баварский маг экспериментировал с воздушными контурами в конце карьеры. Считал спиральный метод более эффективным, но не успел довести до практики.

Отец покачал головой.

— Он явно был гением.

Я усмехнулся:

— У него просто было много свободного времени.

Мы помолчали. За окном мастерской темнел мартовский вечер — фонари на Большой Морской зажигались один за другим, и их свет, отражаясь в мокром тротуаре, превращал улицу в подобие реки из жидкого золота.

Отец посмотрел на сферу, потом на яйцо-заготовку, стоявшую на соседнем верстаке. Серебряное, гладкое, ждущее. Два проекта, две задачи — и обе требовали одного и того же: терпения, мастерства и времени, которого не хватало.

— Ещё раз? — спросил он.

Я кивнул.

Мы работали до полуночи. Тринадцать попыток. К последней — спираль держалась целых шесть секунд. Прогресс, от которого Барсуков, вероятно, поднял бы обе брови — невиданное проявление эмоций для него.

Когда отец, наконец, поставил сферу на стол и откинулся на спинку стула, лицо его было серым от усталости, а руки дрожали так, что он не смог бы вдеть нитку в иголку. Но улыбка — та тихая, глубокая улыбка мастера, который нащупал верный путь, — не сходила с его губ.

— Завтра, — сказал он, вставая. — Завтра продолжим.

— Завтра у тебя Барсуков в семь утра, — напомнил я. — И работа в мастерской до вечера. Когда успеешь?

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я хорошо знал. Выражением человека, которому говорят «невозможно» — а он слышит «попробуй».

— Успею, — сказал Василий. И пошёл спать.

Я остался в мастерской один. Часы на стене показывали четверть первого ночи.

Кажется, мне всё ещё есть чему научить потомков.

Воронин загрузил в печь уже третью партию — сто двадцать штук, тип четвёртый и пятый, для боковых поверхностей яйца.

Температура — шестьсот градусов, выдержка десять минут, медленное охлаждение. Процедура, отработанная за последние дни до автоматизма, но я всё равно проверял каждый этап лично. Паранойя — двигатель прогресса. Особенно когда кто-то подменяет тебе камни.

— Покажите чертёж дракона, — попросил я, пока печь набирала температуру.

Воронин молча развернул на верстаке лист. Дракон был разбит на семнадцать секций — голова, шея, четыре лапы, хвост, десять сегментов тела. Каждая секция отливалась отдельно из золота и потом собиралась на серебряном каркасе. Рядом лежал макет из полимерной глины — тот самый, что произвёл впечатление на комиссию, — и к нему были приложены десятки обмеров с точностью до сотой доли миллиметра.

— Вот здесь, — я указал карандашом на переход от шеи к телу, — гнёзда под изумруды нужно сместить на полмиллиметра к центру. Иначе чешуйки шестого типа не лягут плотно, и артефактный контур на стыке порвётся.

Воронин наклонился, прищурился, потом кивнул.

— Понял. Переделаю шаблон сегодня.

— И ещё — лапы. Каждый коготь делаем отдельно. Отцу нужны восковые модели к пятнице, чтобы он успел проверить пропорции до начала литья.

— Сделаю, Александр Васильевич. Успеем.

Воронин был из тех людей, которые говорили мало, делали много и никогда не переспрашивали дважды. Идеальный работник. Если бы все люди на земле были Ворониными, цивилизация давно бы колонизировала Марс. Правда, на Марсе было бы очень тихо.

Я оставил его за чертежами и перешёл к контролю отожжённых чешуек из вчерашней партии. Девяносто шесть штук лежали на бархатном лотке ровными рядами — серебристые, матовые, каждая с едва заметным изгибом. Я брал их по одной, проверял геометрию штангенциркулем, осматривал под лупой на предмет микротрещин. Монотонная, кропотливая работа, от которой уже через полчаса начинает болеть шея.

Из девяноста шести три я забраковал. Две с микроскопическими раковинами, одна с неравномерным изгибом. Три процента брака — приемлемо для серийного производства, но для императорского проекта я бы предпочёл ноль.

Телефон завибрировал. Лена.

— Саша, коротко. Кузнецовы согласились на встречу в четверг. Старший Кузнецов, как ты и предупреждал, начал торговаться ещё по телефону — запросил двадцать процентов сверху за срочность. Я сказала, что обсудим при личной встрече.

— Правильно. Больше пятнадцати не даём. И только при железной гарантии сроков.

— Ага. А ещё Зотов прислал пробные образцы застёжек. Шесть штук, разных типов. Я осмотрела — качество хорошее. Но финальное слово за папой, как договаривались.

— Пусть вечером посмотрит. Что ещё?

— Предзаказов за ночь прибавилось ещё двенадцать…

— Живём, — хмыкнул я.

— Живём, — согласилась она и отключилась.

Я вернулся к чешуйкам. Печь пискнула — третья партия была готова. Воронин начал выгрузку, и мастерская наполнилась сухим жаром раскалённого металла.

В десять тридцать зазвонил телефон. Номер на экране заставил меня отложить лупу.

Дядя Костя.

— Александр Васильевич, — голос Константина Филипповича звучал иначе, чем обычно. Не бархатный баритон гостеприимного хозяина «Англетера», а сухой, деловой тон человека, который перешёл от светских любезностей к конкретике.

— Слушаю.

— Есть разговор. Не телефонный. Приезжайте ко мне в час дня. Только не в гостиницу, а в «Касабланку» на Апраксином. Мой человек встретит.

Апрашка. Вот как.

В последнее время наши встречи проходили в «Англетере» — респектабельно, среди картин и антиквариата. Апраксин двор — другая территория. Торговые ряды, лабиринт лавок и складов, место, где можно купить всё — от подержанного самовара до информации, которую не найдёшь ни в одной газете. Когда Дядя Костя приглашал на Апрашку, это означало, что разговор уж точно не для парадных стен.

— Буду, — ответил я.

— Жду вас. До встречи.

Он отключился.

Я посмотрел на часы. Два с половиной часа до встречи. Достаточно, чтобы закончить проверку чешуек и оставить Воронину инструкции.

Апраксин двор встретил нас привычным хаосом.

Торговые ряды гудели, как улей: лавки с тканями, скобяными товарами, посудой, книгами, бог знает чем ещё — всё это теснилось под крышами старинных корпусов, построенных ещё при Екатерине и с тех пор не знавших капитального ремонта. Народу было, как в муравейнике в час пик. Снег под ногами давно превратился в бурую кашу, смешанную с опилками и песком.

Штиль припарковался на Садовой. Я вышел и направился к входу в третий корпус.

У двери в «Касабланку» нас встречал Штрих. Как обычно, в своей вечной кепочке с острым козырьком и тонком пальто не по погоде.

— Александр Васильич, здрасте-здрааасте! — Штрих широко улыбнулся, продемонстрировав дыру в ряде зубов. — Телоефончик, эцсамое, ну, как обычно… И прошу за мной.

Штиля вместе с мобильником пришлось оставить снаружи Штрих открыл дверь, пропустил меня и тоже остался на улице.

Меня всегда забавлял интерьер этого заведения. Сводчатые потолки были выкрашены в тёмно-синий под ночное небо, стены обиты тканью с восточным орнаментом. Медные светильники с разноцветными стёклами бросали на столики цветные пятна.

Пахло здесь одуряюще. Кардамон, жареный кофе, корица и что-то мясное — плов или тажин, определить точнее мешало расстояние до кухни.

Зал был пуст. Ни одного посетителя — только двое крепких молодых людей у входа, которые при моём появлении скользнули по мне равнодушными взглядами и вернулись к созерцанию стен. За стойкой бара неторопливо двигался смуглый человек — худой, черноволосый, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами. Вероятно, тот самый бармен, кофе которого так любил Дядя Костя.

Сам хозяин сидел за угловым столиком. Сегодня он был одет без привычного лоска — серый пиджак, тёмная рубашка без галстука, неброские часы на запястье. Здесь, на Апрашке, Константин Филиппович Гробарёв был не коллекционером-меценатом. Он был в своей стихии. На своей территории.

— Александр Васильевич! — он привстал и указал на стул напротив. — Присаживайтесь. Ахмед, кофе!

Бармен кивнул и начал священнодействие. Достал из-под стойки медную джезву с длинной ручкой, насыпал кофе из жестяной банки, добавил что-то из маленькой склянки и поставил джезву на поднос с раскалённым песком. Вскоре кофе начал медленно подниматься — тёмный, густой, с пенной шапкой цвета каштана.

Ахмед разлил кофе по крошечным фарфоровым чашечкам, поставил перед нами, молча кивнул и отошёл за стойку.

Я отпил и на секунду закрыл глаза.

Это всё ещё был лучший кофе, который я пил в Петербурге. Возможно — один из лучших за полтора века. Густой, обжигающий, с кардамоном и каким-то ещё оттенком, который я не мог опознать — то ли шафран, то ли что-то совсем экзотическое. Кофе, ради которого стоило спуститься в подвал на Апрашке.

— При Ахмеде можем говорить спокойно, — пояснил Дядя Костя. — По-русски не понимает ни слова — только «здравствуйте», «кофе» и «спасибо». Идеальный бармен для конфиденциальных разговоров.

Он усмехнулся. Я оценил: место встречи и правда идеальное.

— Итак, — Константин Филиппович отставил чашку и перешёл к делу. — Есть новости о вашей жемчужине. Княгиня Юсупова ожидаемо отказала. Мой посредник даже не настаивал — бессмысленно.

Я молча кивнул.

— Рябушинский… — Дядя Костя скривился, словно откусил лимон. — Жемчужина у него и правда есть. Семнадцать миллиметров, белая, персидская. Но не идеал — люстр средний, форма чуть грушевидная. Мой консультант говорит, экспонат не лучший. И за него Рябушинский просит пятнадцать тысяч.

— Мимо, — сказал я. — Это чересчур.

— Согласен. Строганов не отвечает на письма и сообщения. Либо влюбился во флорентийку и ему не до жемчуга, либо болен, либо сознательно избегает контактов. В любом случае — вариант ненадёжный.

Дядя Костя отпил кофе и посмотрел на меня тем самым взглядом — прищуренным, с искоркой, — который я уже научился распознавать. Взгляд человека, который приберёг главное на десерт.

— Местные источники исчерпаны, — произнёс он. — Но я, Александр Васильевич, не ограничиваюсь местными источниками.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок и развернул его на столе. Записи от руки — имена, даты, суммы. Почерк Дяди Кости — мелкий, аккуратный, неожиданно изящный для человека его биографии.

— Стамбул! — сказал он. — Ахмет Февзи-бей. Советник при турецком посольстве, в прошлом — заместитель министра торговли Османской империи. Вышел в отставку, живёт в Стамбуле, коллекционирует персидский жемчуг. Коллекция небольшая, но изысканная — около тридцати экземпляров.

Он постучал пальцем по одной из строчек.

— Среди них — наша жемчужина. Двадцать миллиметров, белая, идеально круглая. Персидский залив, найдена ныряльщиком в Бахрейне около десяти лет назад. По описанию — именно то, что вам нужно.

Я удивлённо приподнял брови. Двадцать миллиметров. На миллиметр больше окинавской, перехваченной Бертельсом. Если качество соответствует описанию — это не просто замена. Это улучшение.

— Проблема? — спросил я, потому что у Дяди Кости никогда не было всё просто.

— Проблема в том, что Февзи-бей не продаёт. Принципиально. — Авторитет откинулся на спинку стула. — Он коллекционер старой школы — не торгует, а обменивает. Одну редкость на другую. Деньги его не интересуют, он и так богат.

Вот мы и подошли к сути.

— И что же ему нужно?

— Табакерка, причём конкретная. — Дядя Костя произнёс это слово с нежностью, которой обычно удостаивались только предметы искусства. — Которая, по легенде, принадлежала Ибрагиму-паше — великому визирю Сулеймана Великолепного. Для Февзи-бея это национальная реликвия, часть османского наследия, которое европейцы растащили по своим коллекциям. Он мечтает о ней уже лет пять, но найти не мог.

— А вы нашли, — констатировал я.

Дядя Костя позволил себе скромную улыбку — ту самую, которая у менее воспитанных людей была бы самодовольной ухмылкой.

— Конечно. В Вене у барона Генриха фон Ридля. Он обедневший аристократ с коллекцией, которая ему уже не по карману. Содержание венского особняка обходится в целое состояние, а доходы — скажем так — не поспевают за расходами. Барон готов продать табакерку. Ему нужны деньги, а не артефакты.

Я подался вперёд.

— Сколько?

— Десять тысяч имперских рублей за табакерку. Плюс моё посредничество, логистика, страховка доставки из Вены в Стамбул, расходы на переговоры… — Он загнул пальцы. — В сумме — порядка двенадцати тысяч рублей за всю цепочку.

Двенадцать тысяч. Я прикинул. Окинавская жемчужина у Марго стоила восемь, но была девятнадцать миллиметров. Эта — двадцать, потенциально лучше, и обойдётся на четыре тысячи дороже. Серьёзная разница, но в бюджет проекта со скрипом вписывалась.

— Сроки? — спросил я. Это самое важное.

— Три-четыре недели на всё. В Вене всё пройдёт быстро: неделя на покупку и доставку. Мой человек в Вене уже предупреждён. В Стамбуле будет дольше: переговоры с Февзи-беем, проверка жемчужины, оформление обмена. Турки не торопятся — это у них национальная черта. Но к середине апреля жемчужина будет в Петербурге.

Середина апреля. Промежуточная проверка — пятнадцатого. Жемчужина для финальной сборки нужна не раньше мая. Вписывались с запасом.

— Нужна проверка жемчужины до обмена, — сказал я. — Это обязательное условие.

— Разумеется, — кивнул Дядя Костя. — Мой человек в Стамбуле — ювелир, грек, тридцать лет в деле. Осмотрит лично и пришлёт детальный отчёт с фотографиями до того, как мы передадим табакерку.

— Гарантии со стороны турка?

— Устное слово, переданное через доверенное лицо. В Стамбуле устное слово дипломата пока ещё кое-что значит. — Дядя Костя помолчал. — Но если хотите подстраховаться — попрошу грека составить меморандум о намерениях.

Я кивнул.

— Буду признателен.

Дядя Костя аккуратно сложил листок и убрал обратно в карман.

— Значит, решено?

— Решено, — сказал я. — Действуйте, Константин Филиппович.

Мы обменялись рукопожатиями, и Дядя Костя откинулся на стуле. Его лицо чуть смягчилось — появилась та знакомая лукавая искра, которая означала переход от дел к удовольствиям.

— Кстати, Александр Васильевич. Как обстоят дела с нашим проектом? С яйцом для моей скромной коллекции?

— На следующей неделе организую вам встречу с матерью. Лидия Павловна уже начала думать над концепцией.

— Прекрасно! Передайте ей моё глубочайшее почтение и скажите, что я открыт для любых идей. Любых! Полная творческая свобода.

Полная творческая свобода в устах заказчика обычно означала «делайте что хотите, но чтобы мне понравилось». Впрочем, мать умела работать с любыми клиентами.

Ахмед принёс вторую порцию кофе — без просьбы, по какому-то собственному внутреннему расписанию. Я не отказался. Такой кофе не пьют один раз, тем более что чашки были едва больше напёрстка.

Мы допили молча. Дядя Костя поднялся, пожал мне руку ещё раз — на этот раз теплее, почти дружески — и кивнул в сторону двери.

— Штрих вас проводит. А сейчас, увы, вынужден откланяться. Дела-с.