Фаберже-5. Битва талантов

Глава 11

Воронин загрузил в печь очередную партию чешуек для верхней части яйца, где дракон обвивал серебряную поверхность и чешуйки должны были плавно перетекать из серебряных в золотые. Я стоял у верстака, проверяя геометрию остывших пластинок из предыдущей партии, когда зазвонил телефон.

На экране высветилось: «Дары Урала — Екатеринбург».

— Александр Васильевич, добрый день! Беспокоит Олег Дмитриевич Рыков, коммерческий директор «Даров Урала». Звоню сообщить, что ваша новая партия александритов готова к отгрузке.

— Здравствуйте, Олег Дмитриевич. Рад слышать.

— Все самоцветы сертифицированы нашей местной лабораторией. Можем отправить курьерской службой «Северный путь» — как обычно. Пломбы, страховка, доставка через три-четыре дня…

— Благодарю, Олег Дмитриевич, — сказал я. — Но в этот раз «как обычно» не подойдёт. Я приеду за камнями лично.

Рыков закашлялся.

— Лично? На Урал?

— Именно. Завтра вылечу утренним рейсом. Подготовьте, пожалуйста, для меня доступ в лабораторию огранщиков. Я хотел бы выбрать камни на месте. И передайте Степану Аркадьевичу, что привезу с собой первую партию — ту самую, с которой возникла проблема. Проверите сами.

Рыков сообразил мгновенно. Голос стал серьёзнее.

— Понял вас, Александр Васильевич. Всё организуем. Степан Аркадьевич будет лично.

— Благодарю. До встречи.

Я убрал телефон и повернулся к отцу. Василий стоял у соседнего верстака с надфилем в руке — правил основание яйца в том месте, где должны были крепиться облака.

— Лечу в Екатеринбург, — сказал я. — Завтра утром.

Отец отложил надфиль.

— Два дня, Саша. Минимум на два дня выпадаешь из графика.

— Потерять два дня на поездку лучше, чем потерять месяц на разбирательство с очередной порцией стекляшек.

Он кивнул.

— Согласен.

На том и решили. Не убирая телефона, я высунулся из дверей мастерской. Штиль как раз закончил решать очередной кроссворд.

— Собирай вещи. Летим в Екатеринбург, — сказал я. — Завтра утром.

— Понял.

Два слова. Даже по меркам Штиля — лаконично. Впрочем, ситуация не требовала развёрнутых комментариев: летим, значит, летим.

Следующий звонок — в «Астрей». Координатор выслушал, уточнил рейс и пообещал, что группа из уральского филиала будет ждать нас в аэропорту.

Утром мы со Штилем сидели в самолёте. За иллюминатором проплывали облака — плотные, серые, похожие на грязную вату. Я смотрел в иллюминатор и думал.

Кто-то вёл против нас тихую войну. Не лобовую атаку — для этого нужна смелость, а смелости у этого «кого-то» не хватало. Зато хватало хитрости и денег. Бить исподтишка, замедлять работу, подсовывать фальшивки — тактика крысы, не льва.

Впрочем, крысы бывают куда опаснее львов.

Урал я помнил другим. Во времена моей молодости в прошлой жизни на Урал ездили неделями. Поездом до Екатеринбурга, потом лошадьми до приисков. Грунтовые дороги, станционные смотрители, постоялые дворы с клопами и самоварами. Камни привозили в холщовых мешочках, перевязанных бечёвкой. Ни сертификатов, ни спектроскопов — только глаз мастера, его опыт и его интуиция.

Камни, правда, были те же. И люди, которые их добывали, тоже мало изменились.

Самолёт начал снижение. Внизу сквозь разрывы облаков, проступил Екатеринбург — распластанный на равнине, окружённый тёмными полосами леса. Мартовский Урал, припорошённый снегом, как торт сахарной пудрой.

Шасси коснулись полосы, и вскоре пилот филигранно остановил железную птицу.

После петербургской сырости здешний мороз ощущался иначе. Сухой, звонкий, пробирающий до костей за секунды. Воздух был таким ядрёным, что першило в горле. Даже Штиль плотнее закутался в шарф.

Город выглядел основательно. Никакой петербургской ажурности, никаких дворцовых фасадов и позолоченных шпилей. Здесь строили, чтобы стояло. Здесь добывали, чтобы хватило. Горнозаводская цивилизация, выросшая не из указов и фантазий архитекторов, а из руды, огня и упрямства людей, которым бог дал богатейшие недра и характер, чтобы их освоить.

— Нас встречают, — прищурился Штиль.

У ограждения ждали трое мужчин в штатском. Но эта одежда сидела на них так, как парадный костюм на медведе. Стрижки короткие, спины прямые, взгляды цепкие. Уральский филиал «Астрея» — бывшие военные, как и их петербургские коллеги.

Старший шагнул навстречу — крепкий, лет сорока, с обветренным лицом и рукопожатием, от которого хрустнули суставы.

— Карпов, — представился он. — Добрый день, господин Фаберже. Всё организовано, маршрут проложен, машина ждёт.

Мы погрузились в чёрный внедорожник. Второй — с двумя бойцами — пристроился следом. Кейс с камнями из первой партии я держал на коленях. Тридцать александритов — двадцать настоящих и десять фальшивок, — каждый в индивидуальной ячейке, каждый пронумерован. Вещественные доказательства, которые я вёз через полстраны, чтобы положить на стол перед людьми, чьё имя стояло на сертификатах.

Дорога до центра заняла сорок минут. За окном тянулись промышленные окраины — заводские корпуса, трубы, железнодорожные пути. Потом пошёл город: широкие проспекты, конструктивистские здания, купеческие особняки, церкви. Екатеринбург не пытался быть красивым — он был настоящим. И в этом была своя красота.

Офис «Даров Урала» занимал трёхэтажное здание из тёмного кирпича на улице Малышева — ирония судьбы, учитывая, что именно Малышевское месторождение давало лучшие александриты в мире. Вывеска — строгая, без лишних украшений: «Горнодобывающая компания „Дары Урала“. Основана в 1887 году».

У входа нас встречал человек. Коренастый, лет пятидесяти с небольшим, с крупными руками рабочего и внимательными серыми глазами. Увидев наш кортеж, он приосанился.

— Добро пожаловать, Александр Васильевич. Позвольте представиться — Пермяков Геннадий Иванович, управляющий производством. Степан Аркадьевич ждёт вас у себя.

— Благодарю, Геннадий Иванович.

Пермяков кивнул — коротко, без улыбки, но и без холода.

Он провёл нас со Штилем через проходную — охранник проверил документы без лишних слов — и дальше по коридору первого этажа. Стены были увешаны фотографиями шахт, карьеров, горных панорам, самородков. Чёрно-белые снимки конца позапрошлого века соседствовали с современными — и на тех и на других люди выглядели одинаково: серьёзные, крепкие, привыкшие к тяжёлой работе.

Кабинет владельца располагался на третьем этаже. Пермяков постучал и открыл.

Степан Аркадьевич Демидов — однофамилец знаменитых уральских промышленников, хотя, по слухам, не просто однофамилец — поднялся из-за стола мне навстречу.

Крупный мужчина с седеющими висками и лицом человека, который привык отвечать за каждое своё слово. Рукопожатие было таким, каким и ожидалось: крепким, честным, без попытки раздавить, но и без мягкости.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Рад вас видеть. Хотя обстоятельства, прямо скажем, невесёлые.

— Взаимно, Степан Аркадьевич. Спасибо, что приняли лично.

Он указал на кресло. Я сел и поставил кейс на стол между нами.

— Здесь тридцать камней из первой партии. Двадцать подлинных, десять — нет. Предлагаю проверить на вашем оборудовании. Чтобы у обеих сторон не осталось сомнений.

Демидов посмотрел на кейс, потом на меня. В его глазах не было ни обиды, ни защитной агрессии — только тяжёлая серьёзность человека, для которого репутация дороже денег.

— Правильно, — сказал он. — Тогда давайте сразу проверим.

Он встал, и мы двинулись вниз по лестнице, через коридор, мимо закрытых дверей с табличками «Сортировка», «Оценка», «Хранение». Пермяков шёл впереди, открывая двери. Штиль замыкал — молчаливый, как тень.

Лаборатория располагалась в полуподвальном этаже. Тяжёлая стальная дверь, кодовый замок, пост охраны и камеры наблюдения над входом. Пермяков набрал код, и дверь щёлкнула.

Внутри нас ждали двое: штатный геммолог компании — сухощавый мужчина с лупой на лбу, представившийся Виктором Алексеевичем, — и независимый эксперт от уральского отделения Гильдии, приглашённый специально для этого случая.

На длинном лабораторном столе стояли рефрактометр, спектроскоп, ультрафиолетовая лампа и набор реактивов. Всё было готово.

Я открыл кейс. Тридцать камней в индивидуальных ячейках мерцали под лампами, неотличимые друг от друга на первый взгляд.

— Приступим, — сказал Демидов.

Виктор Алексеевич работал методично, как хирург на операции. Брал камень пинцетом, укладывал на призму рефрактометра, записывал показания. Потом — спектроскоп: луч света через камень, глаз в окуляр, карандаш по бумаге. Потом — ультрафиолетовая лампа: верхний свет гаснет, фиолетовое свечение заливает стол, камень на чёрном бархате отзывается тусклым мерцанием.

Независимый эксперт от Гильдии — пожилой, молчаливый, с бородкой клинышком — стоял рядом и дублировал каждое измерение на своём оборудовании. Двойной контроль. Перекрёстная проверка, при которой ошибка исключена.

Я не вмешивался. Стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал. Демидов — рядом.

Пермяков принёс кофе — крепкий, в простых фаянсовых кружках. Здесь не было фарфоровых чашечек и серебряных кофейников. Здесь пили кофе, чтобы не заснуть, а не чтобы произвести впечатление. Мне это нравилось.

Первые десять камней прошли чисто. На одиннадцатом Виктор Алексеевич замер. Посмотрел в окуляр спектроскопа, нахмурился. Посмотрел ещё раз, снял лупу со лба, протёр линзу и надел обратно.

— Линия в жёлто-зелёной зоне, — произнёс он негромко. — Не должна быть. Фиксирую.

Эксперт от Гильдии проверил на своём приборе. Кивнул.

— Подтверждаю. Синтетический аналог.

Демидов стиснул челюсть. Я видел, как напряглись желваки, но он не сказал ни слова. Ждал.

Дальше пошло быстрее. Виктор Алексеевич уже знал, что искать, и проверка каждого камня занимала не пять минут, а две. Одиннадцатый — синтетика. Четырнадцатый — синтетика. Семнадцатый, девятнадцатый, двадцать второй, двадцать пятый…

Через сорок минут на столе лежали два ряда. Слева — двадцать камней, прошедших все тесты. Справа — десять, не прошедших.

— Итого: десять из тридцати — синтетические, — подвёл черту Виктор Алексеевич. Голос был ровным, но я заметил, как побелели его пальцы, сжимавшие карандаш. Для геммолога, который ставил свою подпись на сертификатах этой фирмы, результат был личным оскорблением.

Эксперт от Гильдии расписался в протоколе проверки и добавил, не глядя ни на кого:

— Качество имитации — исключительное. Без спектроскопии отличить от природных практически невозможно. Это не кустарщина, а продукт серьёзной лаборатории с оборудованием стоимостью в десятки тысяч рублей.

Демидов молча смотрел на два ряда камней, как смотрит полководец на карту после проигранного сражения. Потом медленно выпрямился и повернулся ко мне.

— Александр Васильевич, — сказал он. — Приношу вам свои извинения. Лично и от имени компании.

Голос был ровный, без дрожи, без заискивания. Для него — потомка уральских горнопромышленников, чья фирма торговала камнями три поколения — этот момент стоил дороже, чем любая неустойка.

— Я устрою полномасштабное разбирательство, — продолжил он. — Каждый сотрудник, от шахты до упаковки. Каждое звено цепочки. Кто-то либо подменил камни на нашем складе, либо помог это сделать снаружи. Я это выясню.

Я кивнул.

— Дом Фаберже принимает ваши извинения, Степан Аркадьевич. Без обид, но я приехал не за извинениями. Мне нужны камни. Настоящие.

Демидов посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Деловой человек ценит делового человека. Особенно когда тот не тратит время на упрёки.

— Пойдёмте, — сказал он. — Покажу вам кое-что.

Мы прошли через лабораторию к ещё одной двери. Эта была тяжелее первой — стальная, с двумя замками и биометрическим сканером. Демидов приложил палец, набрал код, повернул хитрый ключ.

Дверь отворилась.

Помещение за ней не поражало воображение. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет, простые рабочие столы с настольными лампами. Старые, но безупречно ухоженные станки для огранки — дисковые, с алмазными кругами. Приборы для измерений: весы, микроскопы, рефрактометры. Сейфы вдоль стен — тяжёлые, несгораемые, каждый с номером.

Ничего роскошного. Ни бархата, ни подсветки, ни мрамора. Обычная лаборатория, каких сотни по всей стране.

А потом Демидов открыл первый сейф, и я замер.

На лотках, выстланных белой тканью, лежали александриты. Десятки, сотни. Зелёные при свете ламп дневного освещения, они переливались тем самым холодноватым глубоким тоном, который невозможно подделать. Каждый камень — со своим характером, своей игрой, своим оттенком. Одни — чуть голубее, другие — с желтоватой искрой, третьи — чистого бутылочного зелёного, без единой примеси.

Это было самое большое в мире хранилище александритов. Малышевское месторождение — единственное место на планете, где эти камни всё ещё добывали в промышленных объёмах. Всё, что лежало передо мной, родилось в одних и тех же горах, в одних и тех же жилах, миллионы лет назад — когда ни России, ни Урала, ни людей ещё не существовало.

Для любого артефактора-ювелира это место было сродни храму.

— Прошу, Александр Васильевич, — хозяйским жестом Демидов указал на лотки. — Выбирайте необходимые.

Я надел лупу и взял первый камень.

Виктор Алексеевич молча подвинул ко мне спектроскоп. Демидов отошёл к стене, давая пространство. Пермяков остался у двери. Штиль — за дверью, где ему и полагалось быть.

Я работал, внимательно изучая каждый самоцвет.

Первый — отлично. Чистый зелёный, смена цвета плавная, включения минимальные. Спектр — безупречен.

Второй — хорош, но чуть тусклее. Эффект александрита выражен слабее: переход из зелёного в красный происходит, но без того ослепительного драматизма, который отличает великий камень от просто хорошего. Для обычного заказа сгодится, но для императорского — нет.

Я отложил его в сторону.

Третий. Четвёртый. Пятый — великолепный экземпляр, четыре миллиметра, с такой сменой цвета, что даже Виктор Алексеевич невольно подался вперёд. Шестой — микроскопическая трещинка у пояска, заметная только под десятикратной лупой. Отложил: трещина при закрепке может расшириться, а камень, расколовшийся в гнезде чешуйки императорского яйца, — это катастрофа.

Семь, восемь, девять…

Через полтора часа передо мной лежали десять отобранных камней. Каждый прошёл все тесты: визуальный осмотр, лупа, спектроскоп, ультрафиолет. Каждый был безупречен.

Я выпрямился и снял лупу. Шея затекла, глаза слезились от напряжения, пальцы чуть дрожали. Но десять камней лежали на лотке — зелёные, мерцающие, живые.

Плюс двадцать подтверждённых натуральных из первой партии. Итого — тридцать.

— Готово, — сказал я.

Демидов подошёл и посмотрел на лоток.

— Александр Васильевич, — он заговорил тем тоном, каким на Урале обсуждают серьёзные вещи — негромко, весомо, без суеты. — В качестве компенсации за причинённые неудобства я назначаю скидку двадцать процентов на весь заказ. И моё личное обязательство: результаты расследования я сообщу вам лично, как только они будут.

Я не стал торговаться. Время стоило дороже.

— Принимаю, Степан Аркадьевич. Благодарю вас.

Мы пожали руки. Рукопожатие вышло крепким, честным — уральским. Из тех, после которых не нужно ничего подписывать. Но документы, конечно же, всё же пришлось оформить.

Кейс щёлкнул замками. Тридцать александритов — все до единого настоящие, все проверенные моими руками на уральском оборудовании — лежали в индивидуальных ячейках. Я поднял кейс и почувствовал его вес.

Нетяжёлый. Эти небольшие камни вообще мало весят, и в этом их коварство. Горсть, помещающаяся на ладони, может стоить как особняк. А может — как сверкающий австрийский кристалл-стекляшка, если окажется подделкой.

Эти — стоили. Каждый.

Местные астреевцы довезли нас до аэропорта без происшествий и лишних разговоров.

У входа в терминал Карпов пожал мне руку.

— Если что понадобится на Урале — звоните, — сказал он. — Мы всегда к вашим услугам.

— Благодарю. Работа проведена отлично.

Карпов коротко кивнул и вернулся к машине. Через десять секунд внедорожники развернулись и ушли в сторону города. Мне определённо нравились люди «Астрея» — и петербургские, и московские, и уральские.

Объявили посадку. Мы прошли на борт, я устроил кейс с самоцветами под ноги — так, чтобы чувствовать его щиколотками, — и откинулся в кресле.

Самолёт разогнался и оторвался от уральской земли. Внизу остались шахты, карьеры, леса и горы, в которых миллионы лет назад родились камни, лежавшие сейчас у моих ног. Вверху — облака, серые и плотные, как наш зимний Петербург.

Я закрыл глаза и подвёл итоги.

Противник — кем бы он ни был — вложил ресурсы и проиграл. Синтетика такого уровня стоила не дёшево. Организация подмены — тоже. Кто-то потратил немалые деньги, чтобы подсунуть нам фальшивки, — и единственным результатом стало то, что я лично слетал на Урал и отобрал камни даже лучше, чем были в первой партии.

Впрочем, расслабляться не стоило. Если ударили один раз — могут ударить снова.

Погружённый в свои мысли, я даже не сразу заметил, как самолёт пошёл на снижение. За иллюминатором проступили контуры Петербурга — серый, плоский, расчерченный прямыми линиями проспектов и изгибами каналов город. Нева, даже с высоты, выглядела свинцовой и недружелюбной. На календаре уже была весна, но зима сдавать позиции пока не собиралась.

Шасси коснулись полосы. Самолёт затормозил, покатился к терминалу.

Я включил телефон. Экран ожил, подгружая сообщения — несколько рабочих уведомлений, пропущенный звонок от Лены, сообщение от Воронина о готовности очередной партии чешуек.

И одно сообщение, которое заставило меня задержать взгляд.

«Александр Васильевич, добрый день. Можем ли мы встретиться в ближайшее время? Эдуард фон Майдель».

Я посмотрел на экран. Потом убрал телефон в карман.

Ну разумеется. Стоит всего на день отлучиться из Петербурга — и жизнь немедленно подкидывает очередной сюрприз.