Фаберже-5. Битва талантов

Глава 6

Я встретил Эдуарда лично. Не из дружбы — скорее из уважения к человеку, который когда-то бросил мне перчатку, а потом помог, когда нас душили со всех сторон. Жизнь умеет завязывать странные узлы.

Майдель-младший был в штатском, но военная выправка никуда не делась. Правда, сегодня в ней не было обычной уверенности. Скорее — жёсткость человека, который держит форму только потому, что без неё развалится.

— Александр Васильевич. Благодарю, что нашли время.

— Эдуард Антонович, добро пожаловать.

Я провёл его в зал для важных клиентов.

— Кофе?

— Благодарю, — кивнул барон. — С удовольствием.

Пока помощница несла кофе, я наблюдал. Эдуард сел в кресло, но не откинулся — устроился на самом краешке, положив руки на колени. Пальцы слегка подрагивали. Для человека, который командовал взводом гвардейцев и ходил на дуэль не моргнув глазом, — тревожный признак.

Кофе принесли. Эдуард взял чашку, отпил, поставил, рассеянно посмотрел в окно…

Я ждал. Не торопил. В нашем деле — как в медицине — клиент должен заговорить сам. Особенно когда ему трудно.

— Александр Васильевич, мне нужен… женский перстень. Помолвочный, — добавил он быстро, словно вытолкнул слово из себя.

Ни одна мышца на моём лице не дрогнула, хотя пальцы едва не сжались в кулаки сами собой.

Значит, события ускорились. Заказ помолвочного кольца — это уже не ухаживание. Это предпоследний акт перед объявлением. Даже если Алла не хотела этого.

Я сохранил невозмутимое выражение лица. Клиент есть клиент. Профессионализм — это работа, когда тебе тяжело, но никто не должен этого заметить.

— Прекрасно, — сказал я. — Давайте определимся с параметрами. Желаемые сроки изготовления?

Эдуард слегка расслабился — деловой тон был ему привычнее, чем эмоциональный.

— Без спешки. Месяца два вполне приемлемо.

— Металл? Платина, красное золото, белое?

— Не знаю, — честно признался он. — Что лучше?

— Зависит от вкусов невесты. Есть ли предпочтения по камням?

Эдуард посмотрел на меня с выражением незрячего, которому предложили назвать его любимый цвет.

— Александр Васильевич, — произнёс он с горькой усмешкой. — Я могу составить план штурма укреплённой позиции, рассчитать баллистическую траекторию и организовать переправу через реку под огнём противника. Но выбрать дамское украшение… — Он развёл руками. — Спасайте! Полностью полагаюсь на ваш вкус и опыт. Тем более что вы… хорошо знакомы с Аллой Михайловной и работали вместе с ней.

— Разумеется, — кивнул я. — Для начала — немного теории.

Я перешёл в режим консультанта. Привычная роль, знакомая механика. Объяснять, показывать, направлять — это я мог делать в любом состоянии.

— Помолвочное кольцо — это не просто украшение, — начал я. — Это символ. Обещание верности, знак вечности. Центральный камень — обычно бриллиант, но возможны и другие вставки. Он олицетворяет чистоту чувств и серьёзность ваших намерений. Дизайн должен отражать характер невесты: классический для традиционных натур, более смелый — для современных. Важно учесть образ жизни: активной даме нужна надёжная оправа. Ведь помолвочное кольцо носят каждый день — оно должно быть удобным, а не только красивым…

Эдуард слушал внимательно — как на лекции по тактике. Видно было, что он привык усваивать информацию быстро и системно.

— Теперь — примеры.

Я достал папку с фотографиями наших работ. Каждая — законченная история в металле и камне. Портфолио, которое мы показывали только особым клиентам.

— Классический солитер для княгини Гагариной, — представил я. — Один крупный пятикаратный розовый бриллиант в платиновой оправе. Элегантно, строго, вне времени. Камень говорит сам за себя — ничего лишнего.

Эдуард наклонился, рассмотрел. Кивнул — уважительно, но без воодушевления.

— Ар-деко для графини Воронцовой. Геометрические линии, бриллиант с обрамлением из сапфиров, ступенчатая оправа. Более современно, более дерзко. Графиня была в восторге — говорит, что не снимает с руки даже в ванной.

— Интересно…

— Романтичный стиль для баронессы Строгановой. Бриллиант в окружении мелких камней, золотая оправа с гравировкой.

— Красиво, но слишком нежно.

— И минимализм для княжны Юсуповой. Крупный изумруд, простая платиновая оправа.

Эдуард долго рассматривал фотографии. Потом указал на ар-деко:

— Что-то вроде этого. Но с чем-то особенным. Алла любит всё необычное.

Почему его голос казался мне печальным?

— Понял, — сказал я. — Подберём.

Я закрыл папку и посмотрел на Эдуарда.

Он сидел, ссутулившись — военная выправка куда-то подевалась, словно из него вынули стержень. Смотрел на фотографии так, будто это был не снимок украшения, а приговор военно-полевого суда. Для человека, заказывающего кольцо для любимой женщины, — мягко говоря, нехарактерное поведение.

Я принял решение. Возможно, непрофессиональное. Но я никогда не был человеком, который делает красивые вещи для некрасивых ситуаций и закрывает на это глаза.

— Эдуард Антонович, — сказал я. — Простите за прямоту. Но вы не выглядите счастливым. Что не так?

Он вздрогнул. Поднял на меня глаза — и в них было что-то такое, что бывает у людей, когда их спрашивают о том, о чём они давно хотели поговорить, но не решались.

— Да, мы с вами не близкие друзья, — продолжил я мягче. — Но между нами есть взаимное уважение. И я не просто ювелир — я мастер, который вкладывает душу в камень и металл. И я должен понимать, с чем имею дело.

Эдуард долго боролся с собой, потом тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Вы проницательны, Александр Васильевич. Что же…

Он открыл глаза и заговорил:

— На этом союзе настаивает мой отец. Вы ведь уже знакомы с ним и знаете, каков он.

О да, я прекрасно его помнил. Антон Яковлевич Майдель — человек, который предложил мне десять тысяч рублей за спасение жизни единственного сына и искренне полагал, что это щедро для «купчишки». Человек, для которого «не терпеть возражений» было не чертой характера, а жизненной философией.

— Строгий, — продолжал Эдуард. — Суровый. Его слово — закон для всей семьи. И мать Аллы Михайловны — графиня Самойлова — тоже горячо выступает за этот брак. Этот союз кажется им выгодным. Мы, Майдели, имеем положение при дворе, деньги, влияние. Самойловы — старый графский род. Да, Алла станет баронессой, а не графиней. Но в наше время иной барон богаче и влиятельнее иного князя…

Он помолчал. Потом продолжил — тише, осторожнее.

— Я искренне восхищаюсь Аллой. Она блестящая девушка — умная, красивая, образованная. Но восхищение — это не любовь. И уж точно не основа для брака. Мы слишком разные.

Я едва не поперхнулся кофе. Слышать такое из уст Эдуарда было неожиданно.

— В чём? — спросил я.

— Во всём, Александр Васильевич, — вздохнул барон. — Алла обожает светские мероприятия — балы, приёмы, театры. Я их ненавижу. Терплю из-за службы, но для меня каждый раут — пытка. Она любит город — Петербург, Москву, Милан, Париж, эти шум и суету. А я после отставки мечтаю о тихом поместье, природе, охоте, рыбалке. Алла живёт искусством, культурой, разговорами. А мне нужны тишина и простота…

Он опустил руку.

— И самое болезненное. Я не готов к детям. Хочу сначала добиться чего-то самостоятельно, встать на ноги без отцовской протекции. А от нас с Аллой будут ждать наследников сразу после свадьбы. Отец прямо сказал: «Мне нужны внуки, Эдуард. Желательно — вчера». Как будто дети — это поставка снарядов, которую можно запланировать и оформить по накладной.

Он замолчал, но вскоре добавил ещё тише:

— Я знаю Аллу с детства. Наши семьи дружат много лет. И я боюсь — по-настоящему боюсь, — что этим поспешным браком родители испортят нам обоим жизнь. Алла будет несчастна в провинциальном поместье. Я буду задыхаться в светской клетке. И через пять лет мы превратимся в тех супругов, которые разговаривают друг с другом только при гостях.

— Отец не верит, что из вас выйдет толк, — сказал я. Не вопрос — утверждение.

Эдуард посмотрел на меня — удивлённо, потом горько.

— Именно. Считает, что природа на мне отдохнула. Поэтому и торопится с внуками — надеется, что из них вырастут более достойные Майдели.

Я покачал головой. Да уж, ну и дела…

— Вам не кажется, что это скорее его проблема, чем ваша?

— Может быть. Но это его проблема с моими последствиями. — Эдуард пожал плечами. — Если я пойду против его воли… он может лишить меня наследства и выгнать из семьи. Я видел, как он это сделал с двоюродным братом за меньшее.

Эдуард выпрямился — резко, словно вспомнив, что офицеру не пристало горбиться.

— Я в ловушке, Александр Васильевич. И Алла, я уверен, тоже. Ни один из нас не хочет этого брака. Но мы оба боимся идти против воли старших. В нашей среде слово главы семьи — закон. А развестись… — Он горько усмехнулся. — Для аристократов это почти невозможно. Скандал, позор, государь и церковь не одобрят. Войти в такой брак легко. Выйти — практически нельзя.

Картина рисовалась яснее некуда. Два молодых человека, которых сталкивали лбами ради династических интересов. Золотая клетка с золотым замком. Классика аристократического мира — и одна из причин, по которой я долго радовался, что родился в купеческой семье. У нас тоже хватало проблем, но в наши дни мы хотя бы женились по собственному выбору.

Эдуард провёл рукой по лицу.

— Простите за откровенность, Александр Васильевич. Накипело.

— Всё в порядке, Эдуард Антонович. Я признателен за вашу искренность и обещаю сохранить этот разговор в тайне, как и проект заказа.

— Заказ… Традиция, понимаете. Дело решённое — с точки зрения отца. — Он посмотрел мне в глаза — прямо, по-офицерски. — Но я прошу вас — не торопитесь особо с работой. Может, обстоятельства ещё изменятся…

В этих словах была надежда. Тихая, почти незаметная. Надежда человека, который знает, что чудес не бывает, но всё равно не может перестать в них верить.

— Хорошо, — сказал я, возвращая разговор в профессиональное русло. — Давайте определимся с дизайном. Чтобы, когда придёт время, всё было готово.

Эдуард кивнул — с заметным облегчением. Деловой разговор был ему привычнее исповеди.

Я взял чистый лист и карандаш. Начал набрасывать — быстрыми, точными линиями.

— Алла Михайловна — девушка изящная, утончённая, — говорил я, рисуя. — Любит классику, но с современным акцентом. Руки тонкие, длинные пальцы — кольцо не должно быть массивным. Носит преимущественно платину и белое золото.

Эдуард слушал, кивая. Впервые за весь визит он выглядел заинтересованным, а не обречённым.

— Первый вариант. — Я развернул лист. — Классический солитер. Платина, бриллиант два — два с половиной карата. Простая элегантность. Беспроигрышно, но… банально.

— Банально — плохо, — сказал Эдуард. — Алла не из тех, кого радуют банальности.

— Согласен. Второй — ар-деко с изюминкой.

Я начал новый эскиз. Центральный бриллиант — яркий, чистый. Обрамление из мелких бриллиантов, геометрические линии. И по бокам — два небольших александрита.

— Александриты? — Эдуард приподнял бровь.

— Символ России. Камень, названный в честь императора Александра Второго. Зелёный при дневном свете, красный при свечах. Двойственность, переменчивость — и в то же время постоянство внутренней природы.

— Поэтично.

— Ювелирное дело наполовину — поэзия. Третий — романтичный винтаж. Крупный изумруд, золотая оправа с платиновыми элементами. Более традиционно, но с душой.

Эдуард долго смотрел на три эскиза. Потом его палец остановился на втором.

— Этот, — сказал он. — Он подходит ей. Алла любит всё необычное. Этот ей наверняка понравится.

Грустная улыбка тронула его губы.

— Хотя бы кольцо ей понравится…

Я промолчал. Записал параметры: платина, центральный бриллиант два карата, два александрита по полкарата, геометрическая оправа.

— Сделаю детальный эскиз и расчёт стоимости. Через две недели встретимся, обсудим детали, внесём правки. После утверждения дизайна понадобится примерно месяц на изготовление.

Эдуард кивнул:

— Прекрасно. Не торопитесь, у нас есть время.

Он встал. Протянул руку — и рукопожатие получилось не формальным, а товарищеским.

— Спасибо, Александр Васильевич. За кофе, за помощь… и за понимание.

— Всегда рад помочь.

Я проводил его до двери. Он уходил по коридору — спина чуть согнута, шаг тяжёлый. Офицер, несущий невидимый груз. Уже возле выхода он обернулся, кивнул — и вышел.

Я стоял у окна и смотрел, как он садится в автомобиль. Снег падал на его плечи, и несколько секунд, прежде чем сесть, Эдуард стоял неподвижно — запрокинув лицо к небу. Потом тряхнул головой, открыл дверцу и уехал.

Дверь за спиной приоткрылась.

— Ушёл? — тихо спросила Лена.

Я обернулся. Сестра стояла в дверях.

— Подслушивала?

— Частично. — Лена вошла без тени смущения. — Стена тонкая. А вы не особо тихо разговаривали.

Она подошла ближе.

— Помолвочное кольцо. Для Аллы Самойловой. Которую выдают замуж против её воли. За человека, который сам этого не хочет. В то время как вы с ней… — Она посмотрела мне в глаза. — Что ты собираешься делать, Саша?

— Собираюсь выполнить заказ. Как профессионал.

— Только и всего?

На улице темнело. Фонари зажигались один за другим.

— Но сначала я верну долг богатой родственнице Эдуарда.

На следующий день я стоял у парадного входа особняка на Фонтанке.

Записку с просьбой о приёме я отправил утром. Ответ пришёл через час — лаконичный, написанный каллиграфическим почерком: «В два часа пополудни жду». Графиня Шувалова не тратила чернила на лишние слова. В этом она была похожа на хороший артефакт — максимум эффекта при минимуме компонентов.

Лакей в ливрее, которая помнила, вероятно, ещё прошлое царствование — провёл меня через анфиладу комнат в гостиную. Всё было, как прежде: высокие потолки с лепниной, антикварная мебель, портреты предков в тяжёлых рамах и, разумеется, камин, наполняющий комнату теплом и запахом берёзовых поленьев.

— Александр Васильевич!

Графиня Шувалова вошла в гостиную с той величественной неспешностью, которая отличает женщин, привыкших к тому, что мир подстраивается под их ритм.

— Присаживайтесь, молодой человек.

Я сел в кресло напротив камина. Графиня устроилась в своём — высоком, с подлокотниками, обитом бордовым бархатом. Это было не кресло. Это был трон. И женщина, сидевшая в нём, не оставляла в этом никаких сомнений.

— Дуняша! Чай! Чёрный, с бергамотом. И печенье.

Дуняша кивнула и растворилась в воздухе.

— Ну, — графиня повернулась ко мне. — Как семья? Как Василий Фридрихович? Как ваша матушка?

— Благодарю, семья в добром здравии.

— Слышала об императорском конкурсе. Прошли в финал. — Она одобрительно кивнула. — Молодцы. Фаберже не были бы Фаберже, если бы не лезли на самый верх.

— Стараемся соответствовать.

— Лишь бы получалось.

Появилась Дуняша с подносом — разлила ароматный чай по тонким фарфоровым чашечкам и бесшумно исчезла.

Я выждал. Потом достал из внутреннего кармана конверт и положил на столик перед графиней.

— Ваше сиятельство, я пришёл вернуть долг.

Графиня взяла конверт, надела пенсне на тонкой цепочке и извлекла документ.

— Банковская выписка. Перевод ста тысяч рублей на мой счёт… И проценты.

Графиня читала неторопливо. Каждую строчку. Каждую цифру. Потом отложила бумагу, сняла пенсне и посмотрела на меня — тем самым взглядом, который, по слухам, заставлял нервничать великих князей.

— Деньги Хлебникова, я полагаю?

Я не удивился. У графини Шуваловой были свои источники информации. Эта женщина знала о петербургских делах больше, чем иные газеты, — и, в отличие от газет, не врала.

— Частично. Из конфискованного имущества. Суд постановил выплатить компенсацию пострадавшим от деятельности Хлебникова. Мы — в числе первых.

Графиня усмехнулась.

— Значит, деньги негодяя пошли на благое дело. Хлебников, верно, в гробу перевернулся. Что ж, Фаберже в очередной раз показали, что умеют держать слово. Долг взяли — долг вернули. Раньше срока и с процентами. — Она поставила чашку на блюдце. — На вас можно положиться, Александр Васильевич. Редкое качество в наше время. Молодёжь нынче берёт в долг с лёгкостью и забывает с той же лёгкостью. А вы — помните.

— Спасибо за доверие, ваше сиятельство. Без вашей помощи мы бы не справились.

Графиня махнула рукой.

— Я помогла не из альтруизма. Мне нужны надёжные люди. Те, что возвращают долги, держат слово и не бегут при первых трудностях. И вы оказались таковыми.

Она замолчала. Посмотрела в огонь — долго, задумчиво. Языки пламени отражались в её глазах, и на мгновение мне показалось, что я вижу за этим взглядом три четверти века жизни — дворцовые интриги, потери, победы, похороненные мужья и пережитые враги. Женщина, которая видела, как менялись министры, генерал-губернаторы, фавориты, — и сама при этом не менялась ни на йоту.

Графиня повернулась ко мне.

— Раз вы проявили себя как надёжный союзник… — Она откинулась на спинку кресла. Пальцы, унизанные старинными перстнями — легли на подлокотники. — Есть одно обстоятельство, которое, вероятно, потребует вашего участия.