Фаберже-5. Битва талантов

Глава 24

Комиссия Департамента прибыла ровно в девять.

Денис Ушаков шёл первым — в форме, при погонах, с папкой под мышкой и выражением лица, которое не допускало сомнений: здесь и сейчас он был не другом семьи, а чиновником, ответственным за безопасность императорских подарков. Личные отношения остались за порогом мастерской. Переступив его, Денис превратился в исполняющего обязанности директора Департамента — и я уважал его за это.

За ним — два эксперта-артефактора восьмых рангов, оба в штатском, оба с тем цепким взглядом, который бывает у людей, привыкших искать дефекты в чужой работе. И техник — молодой парень с чемоданом оборудования, от которого фонило магией на три метра вокруг.

Яйцо ждало на центральном верстаке, на палисандровом постаменте, под направленным светом. Рядом — папка с полной документацией: итоговая смета, сертификаты на каждый камень и каждый металл, схемы артефактных контуров, акты промежуточных проверок, результаты экспертиз. Четыре месяца работы — в чертежах, цифрах и печатях.

— Доброе утро, господа, — Денис кивнул. — Приступим.

Проверка была методичной и безжалостной.

Этап первый — визуальный осмотр и документация. Эксперты сверяли каждый камень с сертификатом: номер, вес, характеристики. Проверяли клейма на металлах, осматривали закрепку под лупой.

Воронин стоял у стены и страдал. Для человека, который лично полировал каждую чешуйку, наблюдать, как чужие руки лапают его работу, было личной пыткой.

Этап второй — функциональное тестирование. Денис активировал артефакт лично. Не как Грандмастер — он им не был, — но как маг с допуском к стихийной диагностике. Ушаков проверил каждую функцию: защита от всех четырёх стихий, исцеление, усиление, подпитка. Активировал, деактивировал, снова активировал. Записывал показания в блокнот — молча, с каменным лицом.

И, наконец, третий этап — стресс-тест.

Техник подключил оборудование: приборы, измеряющие магический поток, стабильность контуров, температуру камней, амплитуду стихийных колебаний. Провода, датчики, экраны с графиками — мастерская превратилась в испытательную лабораторию.

Затем один из экспертов — плотный мужчина с бородой и знаком восьмого ранга — встал напротив яйца и начал «давить». Стихийная энергия полилась в артефакт на максимуме — все четыре стихии одновременно, на пределе того, что мог выдать восьмиранговик. Проверка на перегрев контуров, на расползание изоляторов, на резонанс чешуек.

Яйцо засветилось — ярко, почти ослепительно. Камни вспыхнули на полную мощность. Мастерская окрасилась в радужные блики, графики на экранах поползли вверх.

И на семнадцатой секунде одна из переходных чешуек — на границе огонь-земля — мигнула.

Я замер. Василий — тоже. Внутри всё сжалось в кулак.

Секунда. Две.

Мигание не повторилось. Чешуйка стабилизировалась. Контур выдержал. Та самая калибровка, которую отец делал трое суток без сна, держала перегрузку.

Эксперт продолжал давить. Двадцать секунд. Тридцать. Сорок. Минута. Графики на экранах были ровными, камни светились стабильно.

— Достаточно, — сказал Денис.

Яйцо погасло. Техник в абсолютной тишине снимал показания с приборов. Эксперты переглядывались. Денис записывал что-то в блокнот.

Наконец, он поднял голову.

— Предварительно артефакт признан безопасным и допущен к представлению на конкурсе, — произнёс он официальным тоном. — Замечаний по функциональности и безопасности не выявлено. Мы забираем его в лабораторию Департамента, чтобы провести финальную проверку с участием магов девятого ранга.

Я кивнул.

— Артефакт будет перемещён в защищённое хранилище Департамента, — продолжил Денис. — Господа, прошу подготовить изделие к транспортировке.

Техник достал из чемодана транспортный кейс — бронированный, с амортизацией, с магической защитой.

Мы уложили яйцо в кейс. Отец — лично, своими руками. Постамент — отдельно, в мягкой упаковке. Вся документация отправилась в опечатанную папку.

Денис наложил пломбу Департамента.

Отец стоял рядом и смотрел, как кейс выносят из мастерской. Выражение лица — как у человека, который провожает ребёнка в первый день школы.

Денис задержался в дверях и обернулся.

— Не волнуйтесь, за артефактом будут приглядывать наши лучшие люди.

И только когда комиссия уже грузила кейс в машину, я заметил: Денис, стоя спиной к нам, позволил себе быстрый кивок и тень улыбки. Секундная — но я её поймал.

Мастерская без яйца выглядела как дом, из которого вынесли мебель.

Верстак пустовал. Лотки с чешуйками исчезли. Инструменты были убраны, вымыты, разложены по местам. Даже тигель сиротливо стоял в углу. Четыре месяца «осадного режима» закончились — и мастерская вдруг стала просто… рабочим помещением, а не местом, где творилось настоящее волшебство.

Воронин ходил и явно не знал, куда деть руки. Егоров ушёл домой в нормальное время — впервые за два месяца. Я стоял у окна и чувствовал странную пустоту: как после длинного экзамена, когда вышел из аудитории и понял, что больше не нужно готовиться.

Но работа не закончилась. Она перешла в другую фазу.

— Садись, — сказала Лена, разложив на столе папки, блокноты и ноутбук. — Нужно поговорить о том, что будет после.

Сестра была в своей стихии — не в земляной и не в огненной, а в предпринимательской. Той, которая не значилась ни в одном магическом реестре, но без которой любой мастер остался бы голодным гением.

— Маркетинговая стратегия на случай победы, — она открыла первую папку. — Три направления. Первое — партнёрство с китайскими заказчиками. Визит императора Поднебесной — это не просто дипломатическое событие. Это дверь на азиатский рынок. Если наше яйцо станет подарком, китайская аристократия заинтересуется нами…

Я взглянул на выкладки. Через синолога Ремизова и дипломатические каналы Лена уже прикинула список потенциальных клиентов, и он впечатлял.

— Второе — медиа. Обнорский готов сделать документалку о конкурсе. Не рекламу — историю.

Я кивнул:

— Мне нравится. Тема немного не для Обнорского…

— Он сам вызывался, — огорошила Лена. — Возможно, это его способ отблагодарить тебя за спасение его команды.

Что ж, такая благодарность нам бы пригодилась. У Обнорского была огромная аудитория, да и качественные фильмы делать он умел. Лишним точно не будет.

— Третье — расширение. Наша победа на конкурсе кратно увеличит поток заказов. Нужен второй цех или расширение существующего. Я уже присмотрела помещение по соседству — бывший склад, который можно переоборудовать за два месяца…

— Не гони коней, Елена Васильевна, — улыбнулся я. — Сначала нужно победить.

Торжество в честь девятого ранга Василия было скромным и семейным — по решению самого виновника торжества. Отец, который мог устроить банкет на сто персон, предпочёл тихий ужин дома.

— В «Медведе» уже были, — сказал он. — При всём уважении к их поварам, до стряпни нашей Марьи Ивановны им далеко.

А Марья Ивановна у плиты — это стихийное бедствие кулинарного масштаба: расстегаи с осетриной, жаркое с белыми грибами, три вида горячего, пирогов, домашние соленья… И торт — домашний, медовый, с кремом, от одного вида которого диетологи всего Петербурга упали бы в обморок.

Впрочем, прежде чем сесть за стол, пришлось разобрать почту.

Новости о том, что Василий Фаберже получил девятый ранг, просочились в прессу. Гильдия опубликовала информацию в профессиональном бюллетене, оттуда подхватили «Петербургские ведомости», а дальше — по цепочке. «Ювелирный вестник» вышел с заголовком «Династия Фаберже возвращается на Олимп», что было слегка пафосно, но по сути верно.

На консольном столе в прихожей, куда лакей обычно приносил почту, лежала целая гора открыток и писем.

От Бельского — короткая, искренняя: «Поздравляю, Василий Фридрихович. Заслуженно».

От Кузнецовых — на фирменном бланке, с золотым тиснением.

От Зотова — простая, но тёплая.

От Марго из «Афродиты» — с приложенной визиткой и припиской: «Теперь вам нужны минералы покрупнее. Обращайтесь!» Деловая женщина — даже в поздравлениях не забывала о бизнесе.

От графини Шуваловой — на кремовой бумаге, каллиграфическим почерком: «Поздравляю. Знала, что справитесь. Теперь выиграйте конкурс». Три предложения. Максимум, на который была способна графиня в эпистолярном жанре.

И — курьер от Аллы Самойловой. Букет белых роз — свежих, крупных, с капельками росы на лепестках — и открытка: «Василию Фридриховичу — с восхищением и глубочайшим уважением. С удовольствием принимаю ваше приглашение на ужин».

Мать поставила розы в вазу из старинного хрусталя, которую доставали только по особым случаям.

Гости прибыли к семи. Денис — в штатском, без служебной маски, расслабленный. Алла — в простом тёмном платье, с модульным браслетом на запястье. Выглядела она… Впрочем, описывать, как выглядела Алла Самойлова в вечернем свете гостиной, было бы занятием, недостойным сдержанного мужчины.

Денис поздравил отца — крепким рукопожатием и парой тёплых слов. Потом сел рядом с Леной на стул, который я предусмотрительно оставил свободным.

За ужином Денис рассказал о стресс-тесте нашего артефакта — теперь уже неофициально, без блокнота и протоколов.

— Самый мощный на моей памяти, — признался он, отправляя в рот очередной кусок утиной грудки. — Мы пытались его сломать — честно пытались. Гоняли на полной мощности добрых полчаса. Контуры выдержали.

— А я говорил, — отец позволил себе скупую улыбку. — Трое суток калибровки — не шутка.

— Кстати, другие участники тоже уже передали работы в Департамент.

Я поднял бровь.

— И как?

Денис покачал головой.

— Я должен быть объективен, Саша. Прости, никаких комментариев до официального объявления результатов.

Порядочный мужчина в государственном аппарате — вид, занесённый в Красную книгу. Впрочем, меня это не беспокоило. Наоборот — я уважал его за это. Справедливый руководитель, который не делает исключений для друзей, стоит больше, чем любой покровитель, раздающий привилегии.

После ужина Лена села за фортепиано.

Старый «Бехштейн» стоял в углу гостиной. Инструмент, переживший три переезда, два ремонта и одну попытку Лены в возрасте двенадцати лет покрасить его в розовый цвет. Попытка была пресечена матерью на стадии первого мазка, но маленькая розовая точка на левой ножке сохранилась до сих пор — как напоминание о том, что творческие порывы Фаберже иногда принимают неожиданные формы.

Лена подняла крышку и привычным жестом провела пальцами по клавишам. Инструмент откликнулся мягко, как просыпающееся животное.

Лидия Павловна достала скрипку из футляра. Итальянская, с потёртой декой и звуком, который с годами становился только глубже. Мать играла на ней с пятнадцати лет. Болезнь на время отобрала у неё силы — пальцы не слушались, руки дрожали. Но артефактный кулон с изумрудом вернул ей и силы, и музыку. Одна из тех вещей, ради которых стоит быть артефактором.

Мать и дочь переглянулись — без слов, без обсуждения программы. Домашний концерт, спонтанный, как все лучшие вещи в жизни.

Лена начала. Что-то негромкое, задумчивое — Шуберт, кажется. Аккорды ложились мягко, образуя чуть меланхоличную мелодию. Пальцы Лены двигались уверенно, с тем особым изяществом, которое бывает у людей, для которых музыка — не профессия, а часть натуры. Она играла, как дышала: естественно, без усилия.

Скрипка вступила через несколько тактов. Мягко, тепло — и с той лёгкой, почти незаметной хрипотцой, которую дают только старые инструменты и только в руках тех, кто знает их характер. Мать вела мелодию чуть выше фортепиано — как голос, парящий над аккомпанементом. Две линии сплелись, переплелись, стали одним потоком.

Гостиная преобразилась. Свечи горели ровно, бросая тёплые тени на стены. Запах погасших сигар Дениса, запах роз из вазы, запах свечного воска — всё смешалось в один незабываемый аромат.

Потом Шуберт отступил, и Лена перешла к старинному русскому романсу. Мелодия, которую Александр слышал с детства. В моей прошлой жизни этот романс пели за столом после ужина, когда гости расходились, а семья оставалась. Тогда играла другая скрипка, другие руки, пели другие голоса. Но некоторые вещи не меняются за полтора века, и атмосфера осталась такой же.

Отец сидел в кресле, прикрыв глаза. Знак девятого ранга мерцал на лацкане его пиджака, а в лице читался покой. Глубокий, заслуженный, выстраданный. Девятый ранг, законченное яйцо, семья рядом, музыка.

Что ещё нужно человеку, который полвека шёл к этому вечеру?

Денис устроился рядом с Леной на банкетке у фортепиано. Перелистывал ноты, хотя вряд ли умел их читать — просто хотел быть рядом. Лена бросала на него быстрые взгляды между пассажами, но, к её чести, ни разу не сбилась.

Мы с Аллой сидели на диване в углу гостиной.

— Красиво играют, — сказала Алла, глядя на мать и сестру.

— Да, — согласился я. — Мать играла всегда. Лена — с пяти лет. Я пытался в детстве, но мне медведь на ухо наступил. Причём крупный медведь и с тяжёлой поступью.

Алла тихо усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Она слушала романс — ту часть, где мелодия поднимается и замирает на высокой ноте, как птица, зависшая в восходящем потоке. В её глазах что-то изменилось — неожиданно набежала тень, быстрая, почти неуловимая.

— Эдуард уехал, — произнесла она. Негромко, под музыку — так, что услышал только я. — Неделю назад, в Китай.

— Знаю.

— Помолвка отложена на неопределённый срок.

Она помолчала. Лена перешла к медленной части романса, той, где мелодия спускалась на нижний регистр.

— Мать расстроена, конечно. Она уже видела меня баронессой.

— А вы? — спросил я.

Она посмотрела на меня — быстро, словно не ожидала вопроса. Потом отвела взгляд.

— Я… не знаю, что чувствую. Облегчение — да. Эдуард хороший человек, но… — она подбирала слова. — Не мой герой.

Скрипка запела выше — мать вела мелодию к кульминации, к той ноте, на которой сердце сжимается, даже если не знаешь слов.

— Шувалова встречалась с отцом Эдуарда, — продолжила Алла. — Настенька мне рассказала, она дочь одной из подруг графини. Антон Яковлевич, по её словам, вылетел из собственного кабинета цвета варёного рака. С тех пор тема помолвки в семье Майдель не поднимается. Так что…

Она повернулась ко мне. В мягком свете свечей её лицо выглядело иначе, чем обычно. Без привычной маски вежливости, которую носят все аристократки. Настоящее, открытое, даже уязвимое.

— Так что пока я свободна, Александр Васильевич. По крайней мере — на ближайшие месяцы.

Музыка заполняла тишину — но между нами тишина была другой. Плотной, осязаемой, как воздух перед грозой.

Я посмотрел на неё. На её глаза — тёмные, тёплые, с золотистыми крапинками, которые были видны только вблизи, только в свете свечей. На губы, которые чуть дрожали — то ли от волнения, то ли от того, что она сказала больше, чем собиралась. На руки, лежавшие на коленях, — тонкие, с длинными пальцами, с браслетом нашей работы на левом запястье.

Полтора века. Я прожил полтора века, и за это время видел многое. Войны и мир. Расцвет и упадок. Любовь и потерю. В прошлой жизни у меня была женщина — та, с которой я провёл сорок лет и которую похоронил. Я знал, что такое любовь. Знал, как она начинается — не с молнии и грома, а с тихого, почти незаметного сдвига внутри, когда вдруг понимаешь, что человек рядом с тобой — не «рядом», а «вместе». И что без этого «вместе» мир становится тусклым и холодным.

Я знал это чувство. И узнавал его — сейчас, на этом диване, в этой гостиной, под мелодию старого романса.

Но я не мог сказать ей. Не здесь и не сейчас. Пока между нами сословная пропасть, нужно хранить молчание. И поэтому я сделал то единственное, что мог. Не словом — жестом. Моя рука накрыла её руку.

Алла замерла. На мгновение — только на мгновение — я почувствовал, как напряглись её пальцы. А потом сжали мои в ответ.

Мы сидели так — рука в руке, молча, под музыку. Фортепиано и скрипка пели о чём-то, что не нуждалось в словах. О том, что бывает между людьми, когда слова уже не нужны, а поступки ещё впереди.

Алла чуть наклонилась ко мне, её плечо словно ненароком коснулось моего. Запах её духов — что-то цветочное, ненавязчивое, знакомое — смешался с запахом свечей и роз.

— Я буду ждать, — прошептала она. Так тихо, что я скорее прочитал по губам, чем услышал. — Сколько нужно.

Музыка поднялась к финалу. Лена взяла последний аккорд — мягкий, протяжный, как вздох. Скрипка замерла на верхней ноте — и отпустила её, позволив звуку растаять в тишине гостиной.

Раздались аплодисменты — негромкие, домашние, от четырёх пар рук. Мать улыбалась. Отец открыл глаза. Денис смотрел на Лену так, как смотрят на людей, рядом с которыми хочется остаться навсегда.

Что ж, оба младших Фаберже сделали свой выбор.

Но теперь придётся за него сразиться.