Фаберже-5. Битва талантов

Глава 18

Столик в «Медведе» был заказан на семь вечера. До ужина оставалось четыре часа — более чем достаточно, чтобы сделать то, что я откладывал, надеясь на то, что Бертельс образумится.

Хватит.

Я достал телефон и набрал номер Ковалёва. Председатель Гильдии ответил после третьего гудка — видимо, ещё не уехал из здания на Миллионной.

— Иван Петрович, добрый день. Фаберже беспокоит.

— Александр Васильевич, — голос Ковалёва звучал ровно и доброжелательно. — Слушаю вас.

— Иван Петрович, у меня есть деликатный вопрос, касающийся репутации Гильдии. Я хотел бы обсудить его лично, с глазу на глаз. Если, конечно, ваш график позволяет.

Повисла пауза. Но я знал, что именно в эту секунду Ковалёв взвесил каждое слово. «Репутация Гильдии» — формулировка, подобранная мною с ювелирной точностью. Не «жалоба на коллегу», не «проблема с конкурентом».

Репутация. Институция. Для человека, который полвека строил Гильдию, как собор — камень за камнем, — это слово было паролем.

— Приезжайте через час, — сказал Ковалёв. — Я буду у себя.

— Благодарю, Иван Петрович.

Я убрал телефон и посмотрел на Штиля.

— Обратно на Миллионную. Встреча через час. Там рядом есть кафе, успеем перекусить.

— Понял.

Штиль развернулся и влился в поток на Невском. За окном проплывал весенний Петербург — солнечный, почти тёплый, с первыми туристами на тротуарах. Неописуемая красота. Жаль, что мне сейчас было не до пейзажей.

Я откинулся на спинку сиденья и начал выстраивать разговор в голове.

Прямое обвинение — неправильно. Ковалёв не терпел склочников. За время руководства Гильдией он повидал достаточно интриг, чтобы выработать иммунитет к доносам. Человек, который приходит с криками и обвинениями, автоматически получает клеймо скандалиста.

Жалоба — ещё хуже. Жалоба выглядит как слабость.

Нужна была другая тональность. Позиция обеспокоенного коллеги, который наткнулся на тревожные факты и счёл своим долгом — именно долгом, а не желанием — поставить председателя в известность.

Не атака, а предупреждение. Не месть, а забота об общем деле.

Я вошёл в здание Гильдии второй раз за день.

Секретарь — тот же молодой человек с безупречным пробором — проводил меня наверх. Если его удивило моё повторное появление, он этого не показал. Впрочем, секретари Гильдии, видимо, проходили ту же школу невозмутимости, что и чиновники Ранговой комиссии.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я постучал и вошёл.

Кабинет выглядел иначе, чем утром. Документы убраны, экзаменационные папки исчезли. На столе — только чайник, два стакана в серебряных подстаканниках с имперским гербом и тарелка с пряниками. Ковалёв сидел не за рабочим столом, а в кресле у окна — жест, который означал: разговор неформальный, между коллегами, без протокола.

— Садитесь, Александр Васильевич, — он указал на кресло напротив. — Чаю?

— С удовольствием.

Ковалёв разлил — неторопливо, как человек, который знает, что спешка испортит и чай, и разговор. Стаканы в подстаканниках были горячими, чай — крепким и ароматным. Я отпил и поставил стакан на столик.

— Иван Петрович, — начал я. — За последние недели в ходе работы над конкурсным проектом я и мои коллеги столкнулись с рядом инцидентов, которые вызывают серьёзное беспокойство. Не за себя — за честность конкурса и репутацию нашего цеха.

Ковалёв внимательно взглянул на меня поверх стакана. Не перебивал, ждал подробностей.

Я начал выкладывать факты. Один за другим, как камни на бархатный лоток. Каждый факт на своё место.

— Первое. В ходе подготовки к конкурсу в нашей мастерской был обнаружен шпион — наш бывший подмастерье. Он тайно фотографировал эскизы нашего проекта и передавал информацию заказчику. Под давлением парень признался: заказчиком был Николай Евгеньевич Бертельс. Яша получил пятьдесят рублей наличными и, — я сделал паузу, — сертификат четвёртого магического ранга. Настоящий, Иван Петрович. С печатями Ранговой комиссии. Зайцев не сдавал этот экзамен. Бертельс устроил ему сертификат через свои связи в комиссии.

Ковалёв поставил стакан на стол без единого звука. Его лицо не изменилось — ни одна мышца не дрогнула. Но я увидел, как побелели костяшки пальцев. Для девятиранговика, который почти полвека жил Гильдией и ради Гильдии, фальшивый сертификат был не просто нарушением — это был удар в самое сердце системы, которую он строил.

— Второе, — продолжил я. — Жемчужина. Мы нашли идеальный экземпляр для нашего проекта в магазине «Афродита» — девятнадцать миллиметров, натуральная, окинавская. Бертельс перехватил её, внеся предоплату за десять минут до нашего визита. Его проект — «Дворец Тысячи Комнат» — требует жемчужин размером пять-семь миллиметров. Зачем ему девятнадцатимиллиметровая — вопрос, на который я не нашёл иного ответа, кроме очевидного. Но этот момент можно опустить. Здесь всё законно, хотя жест некрасивый.

Ковалёв слушал. Молча. Чай в его стакане давно остыл.

— Третье. Партия александритов из «Даров Урала» — треть камней была подменена на синтетику высочайшего качества. Подмена произошла при транспортировке. Курьер получил три тысячи рублей из неустановленного источника. Кто организовал, выяснить пока не удалось, но информация о наших заказах у Бертельса была: он присутствовал на презентации проекта и видел раскладку по материалам.

— Четвёртое. Фотограф-фрилансер Леонид Зильберштейн был нанят для слежки за моими перемещениями и контактами. Пойман мною лично в Эрмитаже, признался. Заказчик — Генрих Краузе, личный секретарь Владимира Карловича фон Дервиза. Мне также известно, что Бертельс предложил Дервизу негласный альянс для совместного устранения конкурентов.

Я замолчал, давая главе Гильдии время обдумать сказанное. Ковалёв не шевелился и долго сидел в кресле, глядя на остывающий чай.

Наконец, он заговорил. Тихо, но так, что каждое слово падало, как молот на наковальню.

— Сертификат без сдачи экзамена? Вы уверены?

— Я держал его в руках, Иван Петрович. Гербовая бумага, подлинные печати. Мой бывший сотрудник сам подтвердил, что экзамен не сдавал.

Ковалёв поднялся. Подошёл к окну, выходящему на Миллионную, встал спиной ко мне и молчал ещё полминуты, глядя на улицу. Потом обернулся.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Благодарю вас за то, что пришли ко мне, а не к газетчикам. Я очень это ценю.

— Репутация Гильдии — наше общее дело, Иван Петрович. — Страдает Гильдия — страдают и мастера.

— Именно так. — Он вернулся в кресло, но не сел — остался стоять, опершись рукой о спинку. — Я возьму разбирательства под личный контроль. Николай Евгеньевич больше не доставит неудобств ни вам, ни другим участникам конкурса. У меня есть… инструменты, о которых он предпочёл бы не знать.

Ковалёв не уточнил, какие именно, а я и не спрашивал. Человек, который почти полвека крутится среди мастеров восьмого и девятого рангов, имеет рычагов давления больше, чем кто-либо в ювелирном Петербурге. И умеет ими пользоваться — иначе не продержался бы в статусе главы Гильдии и года.

Мы обменялись рукопожатиями. Ковалёв задержал мою руку на секунду дольше обычного.

— Идите, Александр Васильевич и спокойно работайте. Конкурс должен быть честным, и я прослежу за этим. Лично.

— Благодарю.

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и покинул здание. Штиль ждал у машины. Я сел и откинулся на подголовник.

Ход сделан. Правильный, своевременный, выверенный. Как закрепка камня в гнездо: точно, плотно, без зазоров. Остальное — дело Ковалёва. А у меня сегодня — ужин с семьёй.

— Домой, — сказал я. — Переодеваться к ужину.

Штиль кивнул и тронулся.

Ресторан «Медведь» на Большой Конюшенной был одним из тех заведений, которые составляют славу Петербурга не меньше, чем Эрмитаж или Исаакий. Разве что ценник отпугивал многих туристов.

Основанный ещё при прапрадеде нынешнего владельца, «Медведь» войны, восстания и — что значительно труднее — не одну смену поваров. Нынешний шеф был, по слухам, сманен из московского «Яра» обещанием творческой свободы и жалованием, о котором в кулуарах говорили исключительно шёпотом.

Интерьер тоже не менялся с первого владельца. Тяжёлые бархатные портьеры, потемневшие от времени дубовые панели, бронзовые светильники с матовыми плафонами, дающие мягкий золотистый свет.

В центре зала бил фонтанчик с позолоченным медведем, который держал в лапах чашу. Вокруг фонтана располагались знаменитые живые деревья в керамических кадках, создающие ощущение зимнего сада посреди каменного города. В углу за роялем сидел пианист и негромко перебирал что-то из Шуберта.

Нас усадили за круглый стол у окна — я заказал его днём, и администратор, узнав фамилию гостей, постарался найти хороший вариант. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы, свечи в низких подсвечниках. Ничего лишнего, но каждая деталь — на своём месте. Как в хорошем артефакте.

— Прошу, господа, — поклонился администратор и положил стопку папок с меню на стол. — Официант подойдёт через минуту.

В последний раз вся наша семья выглядела столь торжественно, пожалуй, на Рождество.

Отец явился в тёмном костюме-тройке с галстуком. Василий Фридрихович предпочитал рабочий фартук любому пиджаку, и одеть его в парадное было примерно так же непросто, как заставить Штиля произнести застольный тост. Но сегодня он оделся без споров — видимо, тоже считал повод достаточным.

Мать выбрала вечернее платье из тёмно-зелёного шёлка, с жемчужными серьгами работы отца, а на её груди красовался артефактный кулон с изумрудом.

Лидия Павловна выглядела моложе своих лет — кулон делал своё дело, и болезнь, которая ещё год назад грозила забрать её у нас, отступила. В глазах женщины снова горел свет, на щеках появился румянец, и она улыбалась так, как улыбаются люди, которым жизнь дала второй шанс.

Сестрица нарядилась в платье, которого я на ней раньше не видел. Тёмно-синее, с открытыми плечами, элегантное и одновременно строгое, точное попадание в её стиль. На запястье — модульный браслет нашего производства. Сестра была верна принципу «лучшая реклама — личный пример» даже на семейном ужине. Впрочем, смотрелся он на её ручке очень элегантно.

Штиль остался у входа в зал Предложение отпустить его на вечер он отклонил одним словом: «Подожду».

— Итак, — улыбнулся я, взяв увесистую папку. — У кого на что сегодня настроение?

Меню в «Медведе» было внушительным. Русская классическая кухня, но в современной интерпретации: не лубочная, не декоративная, а настоящая — с уважением к традиции и без страха перед новизной.

Мы заказали расстегай с осетриной — фирменное блюдо, ради которого сюда приезжали из соседних стран. Телячьи щёчки в вишнёвом соусе, утку с мочёными яблоками — классика, от которой даже вечно следящая за фигурой Лена тихо застонала от удовольствия. Грибной жюльен в кокотнице, десерты…

Официант откупорил игристое и разлил по бокалам.

Отец поднялся. Стоял секунду, подбирая слова — Василий Фридрихович не был оратором, но когда говорил, в мастерской всегда повисала благоговейная тишина.

— За Александра, за моего сына, — сказал он. — За его упорство, за его талант и за то, что он делает нашу фамилию сильнее с каждым днём. Седьмой ранг — очень важный рубеж, но не финиш. Это ступень. И я знаю, что впереди — ещё много ступеней, каждая выше предыдущей. Я горжусь тобой, сын.

Мы подняли бокалы, хрусталь весело зазвенел. Игристое было сухим, пузырьки щекотали язык.

— А я помню, — мать поставила бокал и улыбнулась, — как маленький Саша впервые взял в руки лупу. Ему было всего пять… Он три часа рассматривал моё обручальное кольцо — считал грани на камне, изучал закрепку, пытался понять, как держится алмаз. А потом заснул прямо за столом, с лупой в руке. Я тогда поняла — ювелир. Безнадёжно и бесповоротно.

Отец хмыкнул — но в его хмыканье было больше теплоты, чем в ином признании в любви.

— Поздравляю, братец, — Лена подняла бокал. — Теперь ты официально имеешь право делать то, что делал и раньше, только с бумажкой. Бюрократия — великая сила.

— Говорит женщина, которая за последний месяц подписала двадцать три контракта, — парировал я.

— Двадцать один, — поправила Лена. — Два ещё на согласовании.

Мы рассмеялись.

В этот момент к нашему столу подошёл опоздавший гость. Денис Ушаков явился в штатском, явно не желая привлекать внимание остальных посетителей к своей форме. Рубашку он надел свежую, но слегка взъерошенные волосы выдавали человека, который прибежал с работы.

— Прошу прощения за опоздание! — Денис пожал мне руку. — Совещание затянулось. Поздравляю, Сашка! Седьмой ранг — серьёзное достижение. Ещё один — и высшая лига!

— Благодарю, Денис. Рад, что ты смог вырваться.

Ушаков сел на стул, который я предусмотрительно оставил свободным — между собой и Леной. Чистое совпадение, разумеется. Стратегическое планирование рассадки гостей — это не моя специальность. Я ювелир, а не сводник.

Лена чуть порозовела — едва заметно, на полтона, как розовый жемчуг по сравнению с белым. От матери это тоже не укрылось — я видел, как она чуть прищурилась и спрятала улыбку за салфеткой.

Денис заказал себе судака и присоединился к общему разговору. Немного жаловался на работу — до сих пор исполнял обязанности директора Департамента, а постоянного назначения всё не было.

— После дела Хлебникова прошли серьёзные чистки, — Денис покачал головой. — Работать некому. Те, кто остался, завалены по самую макушку. А новые появляются небыстро — проверка благонадёжности занимает месяцы…

— Терпение, Денис Андреевич, — сказал отец. — Хорошие люди не появляются по щелчку пальцев. Как хорошие камни — нужно время, чтобы их найти.

Разговор тёк легко — от работы к семейным историям, от новостей к воспоминаниям. Мать рассказывала, как отец когда-то привёл её именно сюда, в «Медведь», на одно из первых свиданий.

— Мы сидели вон за тем столиком, — Лидия Павловна указала в сторону фонтанчика. — У самого медведя. Я даже помню то дерево в кадке — видишь, справа от колонны? Правда, тогда оно было вдвое ниже…

Отец уткнулся в расстегай с видом человека, пойманного на сентиментальности, и пробормотал:

— А кухня здесь всё ещё хороша…

Мать улыбнулась. Лена посмотрела на неё, потом на отца, потом — на Дениса. И снова чуть порозовела.

Я ел говяжьи щёчки и наслаждался вечером. Такие вечера случались нечасто — и тем выше я их ценил. Семья за одним столом, хорошая еда, тёплый свет, негромкая музыка. Никаких конкурентов, никаких интриг, никаких чешуек и контуров. Просто люди, которые любят друг друга и не стесняются это показать.

Полтора века — достаточный срок, чтобы научиться ценить такие моменты. Потому что знаешь: они проходят. И всегда — слишком быстро.

Я откинулся на спинку стула и по привычке осмотрел зал.

За соседними столами расположилась привычная для «Медведя» публика: состоятельные петербуржцы, пара офицеров в парадных мундирах, дама в мехах с собачкой, которая была размером с крупную крысу и, судя по выражению морды, знала об этом сходстве и глубоко презирала весь мир.

Пианист перешёл от Шуберта к чему-то джазовому — видимо, почувствовал, что публика расслабилась.

И тут из-за портьеры у входа появился администратор.

Подтянутый мужчина в безупречном фраке вёл нового посетителя к столику в дальнем углу зала. Одинокий гость в тёмном костюме строгого кроя. Из кармана жилета выглядывала цепочка часов. Невозмутимое лицо — то самое, которое я видел на презентации конкурса…

Дервиз, чтоб его!

Владимир Карлович фон Дервиз.