Фаберже-5. Битва талантов

Глава 7

Графиня отпила чай, поставила чашку на блюдце — аккуратно, без единого стука фарфора — и посмотрела на меня тем самым взглядом, от которого хотелось проверить, все ли пуговицы застёгнуты.

— Скажите, Александр Васильевич, — произнесла она, — вы ведь хорошо знакомы с моим внучатым племянником? С бароном Эдуардом фон Майделем?

Вопрос прозвучал невинно, словно графиня не была в курсе нашей с Эдуардом интересной истории.

— Имел честь, — ответил я. — Мы познакомились при определённых обстоятельствах, а затем он помог с поставками через господина Базанова. С тех пор мы поддерживаем ровные отношения.

— Ровные отношения, — повторила графиня. — Хорошо. Потому что-то, что я собираюсь вам рассказать, касается Эдуарда. И мне важно, чтобы вы отнеслись к моим словам с должным вниманием.

Она замолчала. Огонь в камине потрескивал. За окнами скрывшаяся ото льда Фонтанка несла свои свинцовые воды, равнодушная к людским интригам.

— Вы знаете, что его отец, Антон Яковлевич планирует женить Эдуарда на Алле Самойловой?

Второй разговор на эту тему за сутки. Совпадение, которое совпадением не было. Я чувствовал, как натягиваются невидимые нити, связывающие людей и события в одну паутину. Впрочем, лицо моё осталось неподвижным.

— До меня доходили слухи, — уклончиво ответил я.

— Слухи. — Графиня произнесла это слово так, будто отщипнула засохший лепесток с розы. — Это не слухи, молодой человек. Это план. Продуманный, согласованный и практически утверждённый. Антон Яковлевич и мать Аллы — графиня Самойлова — уже обсудили условия. Осталось кольцо и объявление.

Она смотрела на меня, и в её глазах была та же стальная ясность, которую я видел у опытных шахматистов. Игрок, который видит доску на десять ходов вперёд.

— Так вот, Александр Васильевич, — медленно произнесла старуха. — Я категорически против этого брака.

Я ждал. Графиня была не из тех, кто бросает заявления без аргументов.

— Не потому что Алла плоха, — продолжила она. — Напротив, девочка прекрасна — умна, образованна, хороша собой, любит блистать. Но именно поэтому она и Эдуард — худшая пара, которую можно себе вообразить. Они оба будут несчастны. Я это вижу. Я это знаю.

Последние слова она произнесла тише, и в её голосе проступило что-то, чего я раньше не слышал. Не слабость — нет. Скорее, отзвук старой боли, которую время не стёрло, а лишь отполировало до блеска.

— Меня выдали замуж в девятнадцать лет, — сказала графиня. — За человека, которого выбрал мой отец. Граф Шувалов был из прекрасной семьи, с положением, с деньгами. На бумаге — идеальная партия. — Она усмехнулась, но без тени веселья. — На деле — игрок, пьяница и большой любитель балетного искусства. Причём балетного в самом буквальном смысле — его интересовали исключительно балерины. Преимущественно молодые.

Огонь в камине щёлкнул. Графиня смотрела на пламя, и тени играли на её лице.

— Господь забрал его раньше, чем он успел промотать всё состояние и окончательно испортить мне жизнь. — Она снова повернулась ко мне. — Мне повезло. Но я не намерена полагаться на везение, когда речь идёт об Эдуарде.

Я молча кивнул. Что тут скажешь? Женщина, которая прошла через ад и вышла с титулом, состоянием и характером, способным гнуть подковы, — имела полное право не хотеть подобной судьбы для близких.

— Антон Яковлевич слеп, — продолжала графиня. — Он видит только выгоду. Самойловы — старый графский род, имеющий связи и влияние. Ему нужен брак сына с титулованной аристократкой, чтобы укрепить положение Майделей в обществе. А то, что его сын и невестка через пару лет возненавидят друг друга… Этим он готов пренебречь. «Притрутся» — так ведь говорят?

Она произнесла последнее слово с такой брезгливостью, будто ей предложили надеть чужие туфли.

— Не притрутся, Александр Васильевич. Я знаю. Если Эдуард женится неудачно — а этот брак будет неудачным, я ставлю на это всё своё состояние, — дело кончится скандалом. Возможно, разводом. А развод в нашей среде — это даже не позор. Это катастрофа. Репутация всей семьи — в пыль. Антон строит дом на песке и думает, что это бетон.

Она замолчала. Я по-прежнему ждал, немного удивлённый внезапными откровениями старухи. Графиня уж точно не была из тех людей, кто делится переживаниями ради сочувствия. Она медленно подводила меня к чему-то конкретному.

Графиня поставила чашку — снова беззвучно, — выпрямила спину и посмотрела на меня в упор.

— Мне нужна ваша помощь, Александр Васильевич.

Я не торопился с ответом. Пауза повисла между нами, как невидимый мост, по которому ещё предстояло решить — идти или нет.

— Какого рода помощь, ваше сиятельство?

— Не грубого и не скандального, не волнуйтесь. — Графиня сложила руки на коленях. — Мне не нужны сцены и разоблачения. Нужна ситуация, при которой помолвка будет отложена на длительный срок по уважительной причине. Причине, устраивающей обе стороны. Без потери лица и без конфликта. Так, чтобы все сохранили достоинство.

— Почему именно я? — спросил я, хотя уже подозревал ответ.

Графиня чуть наклонила голову — жест, полный снисходительного терпения. Так смотрят на студента, который задаёт вопрос, ответ на который написан на доске.

— Потому что вы уже вовлечены, Александр Васильевич. Я знаю, что Эдуард заказал у вас помолвочное кольцо. Не далее как вчера, если я не ошибаюсь.

Я не подал вида, хотя внутренне отметил: осведомлённость графини Шуваловой в очередной раз превысила все разумные ожидания.

— Допустим, — ответил я.

— Не «допустим», а именно так, — мягко поправила Шувалова. — И раз вы делаете кольцо, у вас есть рычаг влияния. Естественный, органичный, не вызывающий подозрений.

Она подалась чуть вперёд.

— Предложите Эдуарду камень, который будет очень сложно достать. Безупречный александрит, к примеру, — определённого размера, определённого качества, которое можно найти только у конкретных поставщиков. Поиск такого камня может занять несколько месяцев. А за несколько месяцев, — она откинулась обратно и улыбнулась, — многое может измениться.

Я оценил. Изящно. Ювелир, который не соглашается на компромисс в качестве, — не заговорщик, а перфекционист. Человек чести, отстаивающий стандарты мастерства. Никто его не упрекнёт. А задержка в изготовлении кольца автоматически откладывает помолвку — без кольца объявление выглядит… незаконченным.

— Разумный подход, — признал я.

— Разумный — моё любимое слово, — кивнула графиня. — Впрочем, у меня есть и менее изящные инструменты. Я контролирую значительную часть наследства, которое получит Эдуард. Антон Яковлевич об этом прекрасно осведомлён. И он знает, что ссора со мной обойдётся ему значительно дороже, чем отложенная свадьба.

Вот и артиллерия пошла. Тяжёлая, дальнобойная, которая точно приведёт старшего Майделя в чувство. Но пока что графиня не хотела пускать её в ход.

— Это крайняя мера, — подтвердила она, словно прочитав мои мысли. — Я предпочитаю действовать тоньше. Открытый конфликт всегда бьёт по обеим сторонам. В первую очередь он ударит по Эдуарду. Он и так разрывается между долгом перед отцом и собственными чувствами. Я не хочу усугублять его положение.

Я кивнул и молча отпил чай.

— Есть ещё одно обстоятельство, — добавила Шувалова. — У меня на примете имеется… более подходящая кандидатура для Эдуарда.

Она не назвала имени. Но описала — негромко, тщательно подбирая слова.

— Дочь хороших знакомых. Семья безупречная, хотя и не столь блестящая, как Самойловы. Девушка тихая, домашняя. Любит природу, загородную жизнь, лошадей. Не рвётся на балы и в салоны — скорее, предпочтёт вечер у камина с книгой. Полная противоположность Алле Михайловне.

Графиня позволила себе тонкую улыбку.

— И именно поэтому — идеальна для Эдуарда.

Пазл складывался. Шувалова не просто хотела расстроить неудачный брак — она готовила замену. Другую невесту, которая подошла бы племяннику, как перчатка. Многоходовая комбинация, в которой каждая фигура должна была занять правильную клетку.

Графиня помолчала, посмотрела в огонь, потом снова на меня. И в её взгляде появилось что-то новое. Не деловитость, не расчёт. Нечто более тёплое и одновременно более опасное.

— И позаботьтесь об Алле Михайловне, — сказала она негромко. — Она заслуживает лучшего, чем роль пешки в чужой партии.

Повисла напряжённая тишина. Я уставился на старуху, гадая, как много она знает.

— Вы ведь знаете её лучше, чем Эдуард, — добавила графиня. Голос был ровным, но в уголках губ пряталась лукавая улыбка. — Гораздо лучше…

Вот оно. Последний фрагмент мозаики встал на место.

Графиня точно знала. Может быть, не детали, но суть — чувствовала. Женская интуиция, помноженная на восемьдесят лет наблюдений за людьми, — инструмент точнее любого артефакта. Шувалова видела то, что я старался не показывать, а Алла — не признавать. И сейчас, с нарочитой небрежностью опытного шахматиста, она ставила нас рядом на доске.

Не потому, что была сводницей. А потому что считала это правильной расстановкой.

Я взвесил ответ. Полтора века жизни учат не торопиться с обещаниями.

— Я подумаю, ваше сиятельство. Ситуация деликатная, и мне нужно время оценить возможности так, чтобы это не поставило участников в неловкое положение.

Графиня кивнула — с тем спокойным достоинством, которое бывает у людей, привыкших к тому, что их просьбы выполняют. Рано или поздно.

— Думающий человек — редкость, — произнесла она. — Действуйте, когда будете готовы. Но не затягивайте. Антон торопится, а время работает против нас.

Мы допили чай. Попрощались — учтиво, как полагается. Графиня проводила меня до дверей гостиной и на прощание сказала:

— Берегите себя, Александр Васильевич. Вы мне ещё пригодитесь.

Она сказала это с улыбкой, но я-то знал — графиня Шувалова никогда не шутит. Даже когда улыбается. Особенно когда улыбается.

Штиль ждал у машины — молчаливый и неподвижный, как монумент на морозе. Увидев моё лицо, вопросов задавать не стал. Открыл дверь, подождал, сел за руль.

Машина тронулась. За окном плыл зимний Петербург — фонари, снег, чёрная лента Фонтанки. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Итак, за двое суток я получил заказ на помолвочное кольцо от жениха, который не хотел жениться, поручение от тётки жениха затянуть изготовление этого кольца. И прозрачный намёк, что невеста, которую выдают за нежеланного жениха, больше подходит мне.

При этом мне нужно было делать императорское яйцо, искать жемчужину, готовиться к конкурсу с пятью Грандмастерами и каким-то образом вписать всё это в двадцать четыре часа, которые были в сутках. Полтора века существования, а всё равно сюрпризы на каждом шагу.

И скучно мне точно не будет.

Через пять дней в мастерскую на Большой Морской прибыли ящики от Базанова.

Четыре опечатанных контейнера, обитых железом, каждый с личным клеймом уральского поставщика и сургучной печатью. Курьер — хмурый детина — протянул мне документы.

— Распишитесь, господин Фаберже. Груз застрахован, пломбы целы, сертификаты в конверте.

Отец уже стоял наготове — в рабочем фартуке, с лупой на лбу, ящиком с реактивами и тем выражением сосредоточенного предвкушения, какое бывает у хирурга перед сложной операцией.

Мы вскрыли ящики в мастерской.

Серебро лежало в опилках — двенадцать слитков по килограмму, девятьсот девяносто девятая проба. Лунно-белый цвет, мягкий матовый блеск. Отец взял один, взвесил на ладони — привычным жестом, которому полвека.

— Хорошее, — сказал он коротко. — Базанов не подвёл.

Золото — два с половиной килограмма в пяти слитках, каждый завёрнут в промасленную бумагу отдельно. Тяжёлое, тёплое на вид, с тем глубоким жёлтым цветом, который не спутаешь ни с чем. Отец проверил клейма, сверился с сертификатами, кивнул.

Платина — в отдельной коробке, выложенной бархатом. Холодный серебристо-серый металл, тяжелее золота. На ощупь — как будто держишь в руках сгусток зимы.

— Всё на месте, — констатировал я, сверив вес со спецификацией. — Начинаем?

Отец уже снимал фартук и надевал другой — тот, что для литья. Кожаный, прожжённый в нескольких местах, с пятнами, которые рассказывали историю тридцатилетней работы лучше любой автобиографии.

— Начинаем, — подтвердил он. — Воронин, форма готова?

Воронин — Михаил Фёдорович, старший литейщик, человек немногословный и точный, как хронометр, — кивнул из угла мастерской, где уже стоял муфельный тигель.

— С утра прокалил. Можно лить.

Литейная форма была изготовлена заранее — по точному макету яйца, из специальной смеси гипса и кварцевого песка. Двусоставная, с замком, рассчитанная на заливку целиком. Температура плавки серебра — девятьсот шестьдесят один градус. Перегрев — и металл станет пористым. Недогрев — не зальёт форму полностью. Разница между шедевром и браком — в нескольких градусах.

Воронин загрузил первые слитки в тигель. Печь загудела, набирая температуру. Мастерская наполнилась сухим жаром. Отец стоял у печи, не отрывая взгляда от термометра — старомодного, ртутного, которому доверял больше, чем любой электронике.

Я не вмешивался. Это была зона экспертизы отца и Воронина. Моё дело — организация, планирование, контроль. А литьё — их искусство, их территория.

Серебро плавилось медленно. Сначала слитки потеряли блеск, потом начали оплывать по краям, как ледяные скульптуры на мартовском солнце. Потом — жидкое зеркало, раскалённое, подвижное, живое.

— Готово, — сказал Воронин.

Отец кивнул. Воронин взял тигель специальными щипцами — уверенно, без единого лишнего движения — и начал заливку. Жидкое серебро потекло в форму тонкой сияющей струёй. Мастерская озарилась мягким красноватым светом.

Заливка длилась минуту. Потом — ожидание. Медленное, контролируемое охлаждение: слишком быстрое — трещины, слишком медленное — зернистая структура. Воронин укрыл форму асбестовой тканью и выставил таймер.

Через четыре часа форму вскрыли.

Яйцо-заготовка лежало на верстаке — ещё грубое, со следами литья, без единой чешуйки и детали. Но форма была правильной, пропорции — точными. Двадцать шесть сантиметров в высоту, восемнадцать в поперечнике. Отец осмотрел его со всех сторон, простукал деревянным молоточком — звук был чистый, без глухих тонов, означавших бы пустоты или трещины.

— Годится, — произнёс он. И позволил себе улыбку.

Первый шаг. Самый простой и самый важный — потому что без него не было бы остальных.

Но простые шаги на этом закончились.

Параллельно с отливкой мы работали над тестовыми образцами чешуек. Девять типов — от крупных, размером с ноготь мизинца, для «живота» дракона, до мельчайших, едва различимых глазом, для кончика хвоста. Каждый тип — свой профиль, свой изгиб, своё гнездо для будущего самоцвета. Каждая чешуйка должна была идеально прилегать к поверхности яйца, к соседним чешуйкам, и при этом оставлять достаточно места для камня и артефактного контура.

Теория была безупречна. Практика — нет.

Первая попытка пайки чешуйки к тестовому образцу закончилась тем, что серебряная пластинка скрутилась, как берёзовый лист на огне. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы — металл красивый, чистый и невыносимо капризный. Мягкий, как масло, деформируется при малейшем перегреве. Зазоры между чешуйками плыли, края загибались, геометрия летела к чёрту.

Вторая попытка — не лучше. Третья — ещё хуже.

— Да чтоб тебя!

Отец злился. Это было редкое зрелище — Василий Фридрихович, обычно спокойный, стиснул зубы и смотрел на скрюченную чешуйку так, будто она лично его оскорбила.

— Проклятое серебро, — процедил он. — Слишком чистое. Девятьсот двадцать пятая проба была бы послушнее, но нет — нам нужна именно эта…

— Может, всё же добавить медь? — предложил Воронин. — Два-три процента, для жёсткости?

— Нет. — Отец покачал головой. — Медь изменит цвет. И повлияет на проводимость артефактных контуров. Каждая примесь — потеря в магическом отклике.

Два дня мы бились. Меняли температуру пайки, пробовали разные флюсы, экспериментировали с методами крепления. Я подсказывал решения из опыта «прадеда» — некоторые работали, некоторые нет. Серебро конца девятнадцатого века и серебро нынешнее вели себя по-разному, и многие мои старые рецепты требовали адаптации.

На исходе второго дня, когда мастерская была завалена бракованными чешуйками, а терпение всех участников процесса приблизилось к нулевой отметке, решение нашлось.

Предварительный отжиг.

Идея была моя, но адаптированная к текущим условиям. Перед пайкой каждую чешуйку нужно было прогреть до шестисот градусов, выдержать десять минут и медленно остудить.

Отжиг снимал внутренние напряжения в металле — те невидимые силы, которые заставляли серебро скручиваться и капризничать. После процедуры металл становился послушным, пластичным, готовым принять нужную форму и удержать её.

Воронин скептически поднял бровь, но молча загрузил партию чешуек в печь. Шестьсот градусов. Десять минут. Медленное охлаждение.

Потом — пайка.

Чешуйка легла на тестовую поверхность как влитая. Ровно, плотно, без единого зазора. Края не загнулись, геометрия — идеальная. Место для камня — точно по чертежу.

Отец и Воронин молча переглянулись…

Василий улыбнулся. Не широко, не победно — той тихой, глубокой улыбкой мастера, который после долгих поисков нашёл ответ. Улыбкой, которая стоила больше, чем любые аплодисменты.

— Вот оно, — сказал он. — Вот оно, мужики!

Первый серьёзный технологический барьер был преодолён. Впереди были десятки других: крепление камней, нанесение артефактных контуров, сборка дракона, соединение всех элементов в единое целое. Но начало было положено.

Вечером мы сидели в мастерской — уставшие, но довольные. Обсуждали план на завтра: начать серийный отжиг чешуек, продолжить обработку яйца-заготовки, подготовить шаблоны для дракона. Часы показывали девять, за окнами давно стемнело, и мастерская была освещена только рабочими лампами — уютный остров тёплого света в мартовской темноте.

И тут зазвонил телефон.

Отец посмотрел на экран, поднял бровь и нажал кнопку громкой связи.

— Слушаю, Марго.

— Василий! — голос Маргариты Аркадьевны ворвался в мастерскую, как ветер в открытую форточку, — бодрый, возбуждённый, с придыханием человека, который еле сдерживает эмоции. — Василий, дорогой, есть новости!