Цветы и тени

Глава 7. Ровена: Я просто хотела, чтобы никто не умер

Я готовилась к большой полярной ярмарке в честь весеннего равноденствия. Мне повезло, что в этом году очередь ее проводить досталась Шолда-Маре. У меня не хватило бы ни средств, ни сил, ни цветов ехать в другой город, я бы потратила больше, чем заработала, а этого я не могла себе позволить.

Я расставляла на полках в теплице горшки, которые только что забрала у гончара, протирая черную глазурь на каждом из них мягкой шерстяной тряпочкой. Если правильно подобрать горшок, цветок будет выглядеть не просто красивым, он может стать настоящим изысканным украшением дома. Я умела подбирать горшки.

Дверь теплицы открылась, впуская холодный воздух и моего брата Кейталина.

— Закрой дверь, — попросила я его, не оборачиваясь. — И опусти полог.

Он закрыл дверь, опустил полог и прислонился к стеллажу, на который я выставляла горшки.

— На тебя посмотреть, ты стала настоящей… — его губы скривились в поисках нужного слова. Это было хорошо. Это значило, что у него нет заранее подготовленной речи, в которой каждое слово ранит, как нож. Экспромты Кейталина тоже бывали болезненными, но не настолько, как продуманные монологи. — Настоящей работницей. Труженицей.

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы работать, — ответила я ему с улыбкой. — Особенно если знаешь свое дело так, как знаю я.

Кейталин посмотрел вниз, на носки своих ботинок. Плохо. Сейчас он скажет какую-нибудь гадость.

— В столице у тебя было куда больше возможностей применять свои знания.

Я пожала плечами.

— Сколько можно сокрушаться о прошлом? Сейчас я здесь, а не в столице. И ты здесь. Ты тоже можешь найти себе подходящее занятие.

— Какое же?

Я пожала плечами.

— У тебя много талантов. Выбери какой-нибудь.

— Вот именно, — вздохнул он и посмотрел на меня в упор. — У меня много талантов. И ни один из них не годится для этого городишка. И если бы не ты, я правил бы сейчас всей Моровией, применяя все свои таланты.

Я молчала. Что я могла ему сказать? Что он уже говорил это на постоялом дворе?

— Молчишь? А могла бы придумать и для меня достойное занятие, раз уж я оказался здесь по твоей вине.

— Почему ты так решил? — спросила я, чтобы что-то спросить. — Что во всем виновата я?

— Ты бы видела тогда свое лицо, когда в наши ворота постучали, — усмехнулся он. — На нем было такое облегчение. К нам в дом входит стража, а ты улыбаешься.

Я вздохнула. Что тут скажешь? Я своего лица не видела. Облегчение? Возможно. Улыбка? Может быть. Я помню, что подумала — «значит, он все-таки поверил», но облегчение? Может быть, я обрадовалась, что Лусиан не умрет? Я уже и не помню сейчас. Да и неважно все это.

— Но почему? — Кейталин подался вперед так, что горшки на стеллаже опасно поехали вбок. — Почему ты сделала это?

Я задумалась. Сказать, что я не делала этого? Мы оба знали, что делала. Кейталин все еще был моим братом, хотя отношения между нами и были безнадежно испорчены.

— Я просто не хотела, чтобы кто-нибудь умер.

— Кто-нибудь? — фыркнул Кейталин, продолжая налегать на стеллаж. — Кто-нибудь? Умереть должен был Лусиан, и только он. Никто из нас бы не умер! План был хорош, он был безупречен! Если бы не ты…

Я подошла к Кейталину и поморщилась. От него пахло кислым вином. Он не был пьян, но уже начинал терять контроль над собой. Я положила руку на плечо Кейталина и мягко отодвинула его от стеллажа. Если горшки побьются, мне уже не успеть заказать новые до ярмарки. Ведь цветам нужно время, чтобы прижиться после пересадки.

— План был не настолько хорош, как тебе кажется, Кейталин.

— Тогда почему ты не сказала это сразу, а? Почему не сказала, когда мы обсуждали? Молчишь? А я знаю, почему ты молчишь! Потому что в плане не было недостатков. Он был идеален. У нас бы все получилось. И я бы сейчас жил в столице и выбирал себе нового жеребца на весенней ярмарке, а ты не возилась бы с горшками, милая сестричка.

Я разозлилась. Я никогда не была «милой сестричкой», и из всевозможных ругательств это меня бесило сильнее всего.

— Ах, значит, не было?! — Рявкнула я. — Еще как были! И знаешь, какой самый главный недостаток? Он называется Совет Старейшин!

Кейталин расхохотался запрокинув голову.

— Ты говоришь, как глупышка Майя. Да что бы он мне сделал, этот твой Совет Старейшин?

Я молчала, чувствуя, как во мне закипает ярость. Это чувство было редким, как солнечные дни зимой в Шолда-Маре. Но оно было сильным, настолько сильным, что готово было выплеснуться горячим паром наружу.

И пока я стояла, сжимая кулаки, чтобы не броситься на брата, Кейталин протянул руку и толкнул стеллаж. Горшки с глухим стуком скатились на пол. Они бились друг о друга, раскалываясь на крупные осколки. Месяц работы гончара. Пятьдесят флоринов.

— Вот что я бы сделал с вашим Советом Старейшин, — весело сказал Кейталин, — а ты испугалась. Они бы разбились от одного удара, все. И сдались бы.

Он махнул рукой и, довольно улыбаясь, направился к выходу. Кейталин одернул полог и отшатнулся.

Перед дверью стоял зверь. Серый волк, размером с теленка, худой, мосластый, в клочковатой шерсти и с клыками, на которых блестела слюна.

Кейталин так и замер с поднятой рукой. Медленно-медленно он обернулся ко мне.

Я улыбалась. Я себя не видела, но знала, что улыбаюсь я точь-в-точь как волчица, сидящая на пороге. Потому что она — это и была я. Моя тень.

— Вот, — сказала я Кейталину. — Вот, что они могли сделать с тобой и со всеми нами.

Кейталин не понимал или не хотел понимать.

— Ты думаешь, они просто старики? — Спросила я. — Думаешь, они обычные люди? Никогда не думал, на чем держится их власть?

По лицу Кейталина было понятно, что он сейчас не в состоянии думать ни о чем вообще, кроме неизвестно откуда взявшегося зверя прямо перед ним.

Я сделала несколько шагов назад, в центр круга света под лампой, низко свисающей с потолка, и моя тень исчезла. И вместе с ней — волчица у дверей.

— Иди, — устало сказала я. — И больше никогда не пытайся навредить мне, милый братец. Потому что черный свет — сжигает, а наша кровь наполовину черная. И ты понятия не имеешь, кто такие наши старейшины на самом деле.

Кейталин молча вышел, хлопнув дверью. Если раньше он меня ненавидел и обвинял, то сейчас он меня боялся. И не я знаю, что хуже. Кейталин не из тех, кто прощает своих врагов. А свои страхи он предпочитает уничтожать. Меня он не сможет уничтожить. Но постарается, это я знала совершенно точно. Обязательно постарается.

Я не хотела в тот вечер выпускать тень на свет. Еще полгода назад я не знала, что это возможно — управлять тенью. Хотя если ярость берет верх над тобой, можно ли это назвать управлением?

Впервые это случилось в середине осени. Мороз уже ударил, замерзли озера, встали реки, деревья сбросили остатки листьев и закаменели до весны. Шел редкий снег — из тех, осенних, которые в любой момент могут превратиться с одинаковой легкостью в метель или ливень. Я отправилась в лес. Еще летом я присмотрела несколько кустов карликового бересклета и когда он отцвел — подкопала их. Сейчас настало время выкопать их целиком и забрать к себе, тогда он легко переживет пересадку и на новом месте не будет болеть. У меня еще не было четкой мысли, зачем мне бересклет, но здесь он был необычный, невысокий, но с яркими большими ягодами, похожими на птичьи глаза. Он хорошо будет смотреться в букетах с белыми поздними мелкими хризантемами Или, может, в одном горшке со скумпией?

В общем, я шла, обдумывая композиции, и наверно меньше всего походила на садовода или цветочницу. В одной руке у меня был мешок, в другой — лопата. Я хотела взять всего пять кустов, каждый из них был не больше моей ладони, если мерить от запястья до кончиков пальцев. Это был не тяжелый груз, с ним вполне можно было справиться одной.

И не знаю, что меня потянуло к озеру. Я положила на берегу лопату и мешок, ступила на лед и подпрыгнула, глядя вдаль. С таким же успехом я могла прыгать на скале — ни дрожания, ни шевеления. Озеро промерзло до дна. Оно было неглубоким, я бы не утонула, если бы лед подломился. Не утонула бы, но вымокла.

Я немного отошла от берега и остановилась. Было тихо. Так тихо, что даже мое дыхание казалось раскатами грома. Мне казалось, что я слышу, как шуршат, ударяясь на лету друг о друга, снежинки. Я стояла, смотрела то вверх, на небо, то вниз, на лед, то просто вперед. Не знаю, что я хотела увидеть. Но я увидела — в лесу, в глубине, сквозь деревья, холмы и ямы я увидела человека. Мне показался он смутно знакомым, в груди все сжалось — мое сердце думало быстрее меня. Я видела Лусиана. Он был в совершенно неподходящей для наших мест одежде, как будто собрался на ужин в замке: рубашка, жилет — ни перчаток, ни куртки, ни шапки. И я поняла, что он сейчас уйдет. И я, если даже брошусь сейчас бежать — не успею догнать, он исчезнет, я не увижу его больше.

Я не думала в тот момент, что появление принца Лусиана в нашем лесу так же невероятно, как появление цветущего розового куста. Я не думала о том, что ему в этом лесу некуда идти — там, за лесом начиналось болото и в той стороне не было никаких дорог. Я не подумала даже о том, что обычно нельзя увидеть того, что находится так далеко в лесу. Я думала только об одном — может быть, это последний шанс в моей жизни увидеть принца Лусиана. Его лицо, его серые глаза, такие же серые, как это небо… Я бросилась вперед. И я осталась стоять. Но я бежала — так быстро, что трава и снег под моими ногами сливались в сплошное пятно.

Я моргнула. Я стояла на месте. Конечно же, я никуда не бежала. Мир стал прежним. Я обернулась назад. Моя тень прилипла к моим ногам. Она выглядела как обычно — то есть как волк. Я с сожалением вздохнула и побрела обратно к лесу, подобрала лопату и мешок и отправилась к своим кустам. Я нашла их, выкопала и сложила в мешок. Можно было возвращаться домой. Но я не хотела. Почему бы мне не погулять по лесу? Странное желание, учитывая короткий день и близкие сумерки, но я не стала с ним бороться, а пошла туда, где видела Лусиана. Где мне казалось, что я видела Лусиана, поправила я себя. Шла я долго, дольше, чем думала. Я хорошо знала этот лес. Достаточно хорошо, чтобы не заблудиться, но не как свой дом или сад — не каждый шаг, не каждое дерево. Мне показалось, что я дошла до того места, где должен был стоять Лусиан. Конечно, его здесь не было и быть не могло. Если бы он был здесь, я бы увидела отпечатки его ног, его шагов на свежем снегу. Вот как следы этого волка или собаки… Что? Следы волка? Холодок пробежал у меня по шее, когда я поняла, что волчьи следы обрывались здесь. Я присела перед ними на корточки и посмотрела вперед. Отсюда был виден кусочек озера. И ровная цепочка следов тянулась, кажется, оттуда. Я пошла по ним, стараясь не наступать и еще сильнее стараясь ни о чем не думать.

Так и есть — следы привели меня к озеру. Я покачала головой, не понимая, что все это могло значить. Не было никого, кто мог бы мне объяснить, что происходит, а я сама понимала только одно — на решение этой загадки мне понадобится куда больше времени, чем требуется сумеркам, чтобы превратиться в ночь. И я пошла домой.

Я думала, что вернусь, займусь делами и все забуду. Но я не могла. Никак не могла. Ни в тот день, ни на следующий, ни через день. И я снова отправилась к озеру. Стала, как тогда, и посмотрела на лес. Я больше не видела принца Лусиана, но лес я видела насквозь, до самого болота, и даже дальше. Я обернулась через плечо, чтобы увидеть свою тень. Она лежала за моей спиной, как и положено каждой добропорядочной тени. Но чем дольше я в нее всматривалась, тем гуще становилась чернота. Я моргнула и снова тень стала обычной тенью. Я подождала, пока уймется колотящееся сердце, снова обернулась через плечо и начала всматриваться в тень. И снова она наливалась темнотой на глазах, как будто с неба светило яркое солнце прямо мне в лицо. Хотя свет, льющийся с неба, был совсем слабым и неуверенным. Кажется, я повторила это раз десять. Но чем дольше я старалась не моргать, тем сильнее была резь в глазах и тяжелее было держать их открытыми. Последний раз, — решила я. И вместо того, чтобы смотреть на тень широко открытыми глазами, я сощурилась, почти закрыла их. И тень вдруг стала не просто темной — я отчетливо увидела лапы, хвост, глаза с блестящими белками и морду. Я смотрела на нее, а тень на меня. И я видела себя ее глазами: худая женщина, закутавшаяся в накидку, с бледным обветренным лицом, синими от холода губами. Это было так неожиданно, что я вскрикнула и обернулась, и лишь потом поняла, что видела себя.

У меня кружилась голова, перед глазами все плыло. Мне пришлось сесть прямо на лед, чтобы не упасть. Я переждала пару минут и отправилась домой. Еще несколько раз, когда у меня было время, я ходила на озеро. А потом я обернулась через левое плечо прямо у нас во дворе и увидела, что на озеро можно больше не ходить. Тень обретала плоть и здесь.

Конечно, если бы я задумалась о том, что происходит, попробовала это как-то разложить по полочкам, чтобы кому-то объяснить, я бы наверняка сошла с ума. Но я не вдумывалась. Эта игра с тенью была для меня чем-то вроде… ну не знаю, вроде как «о, надо же, как интересно, оказывается, бывает». С другой стороны, когда я встречалась со старейшинами, еще в Эстерельме, их тени были такими реальными, такими объемными, и я думала, это потому что они просто старые. Но теперь… теперь я понимала, что дело было не в возрасте.

Я пробовала, и пробовала, и пробовала. Самое сложное было — не пугаться того, что я вижу себя со стороны. Глазами волка я все время выглядела не так, как привыкла видеть себя в зеркале. Я была старше. И мое лицо, мой взгляд… моя улыбка — она была вовсе не такой, как мне представлялось. Наверное, поэтому я себя и не узнала, увидев в первый раз.

Скоро мне уже не надо было щуриться, или долго всматриваться — тень становилась четкой по одному моему желанию. Но вот отделяться от моих ног она не хотела никак. Я бы наверное и не подумала, что такое возможно, если бы этого не случилось со мной тогда, в первый раз. Я не знала, что делать. И спросить было не у кого. Все, кого я видела в нашем городке, были обычными людьми. Даже примар.

Но в ночь зимнего излома у меня все получилось само собой. Накануне дальние соседи, Снежана и Стефан позвали меня в гости. Я больше не была изгоем в Шолда-Маре. Может, потому что я знала свое место и никогда не метила в друзья к примару и другим знатным семьям. Моя семья сторонилась меня, но тут уж я не могла ничего поделать.

— Мы тут отмечаем… — сказала Снежана. — Не знаю, как принято у вас в Эстерельме…

— У нас в Эстерельме? — Фыркнула я. — Я больше уже не в Эстерельме, я здесь. Так как мы здесь отмечаем зимний излом?

— Костер, — сказала Снежана. — И маленькие подношения, чтобы огонь помог нам пережить черный свет и холод. Да ты сама можешь увидеть, если хочешь. Приходи, мы со Стефаном будем рады.

Впервые за много-много дней прозвучало «мы будем рады», и это слова согрели меня. Я взяла с собой свежий хлеб — здесь принято было ходить в гости с хлебом, испекла яблок и сделала из них мусс. Это было немножечко хвастовство — так делали «у нас в Эстерельме». И еще у меня был горшок крольчатины, тушеной с травами.

Когда я выставляла это все на гостевой стол, Стефан приподнял крышку горшка, вдохнул запах и сказал:

— Был бы я волком, выпрыгнул бы из шкуры, чтобы съесть это жаркое.

Я рассмеялась. Снежана толкнула меня локтем в бок и сказала:

— Ты же оставила хвост? Ты знаешь эту примету?

— Какую примету?

— Оборотню надо показать хвост освежеванного кролика, а лучше — отдать. И тогда он ни за что тебя не тронет.

— На всех оборотней хвостов не напасешься, — рассмеялась я.

— Ты зря, — серьезно сказал Стефан. — У нас тут бывают иногда. Молись черному свету, чтобы этой зимой они не пришли.

У меня в горле встал комок.

— Я… не знала, простите. Я не хотела смеяться. Я вам верю.

— Прошлую зиму повезло, — сказал Стефан, нарезая хлеб. — Да, Снежана?

Она кинула, и наморщила лоб, что-то подсчитывая.

— Да, прошлую зиму не было, а позапрошлую, и позапозапрошлую, и три года тому назад были… Четвертую не было… Или были? — Она вздохнула, отбрасывая назад косу с плеча. — Не помню. Так что сохрани хвост на всякий случай. Мало ли, пригодится.

— А у вас есть?

Снежана покачала головой.

— У тебя крайний дом, вы первые будете на очереди. У нас соседей много. Мы отобьемся. — Она махнула рукой. — А лучше бы и не пришлось отбиваться. Пойдем к огню, просить спокойную зиму!

Костер горел перед домом, среди поленьев было несколько неизвестных мне, душистых, которые давали дым с приятным сладким запахом. Стефан бормотал что-то про себя, Снежана тоже шевелила губами, я молчала и жалела, что не расспросила подробнее, что надо делать. Хотя какая разница? Я попросила теплой и короткой зимы, чтобы цветы мои росли и цвели к тем срокам, что я хотела. Чтобы никто из Ванеску не болел и не держал на меня зла. Чтобы никто не умер. И под самый конец неожиданно для себя я подумала «и чтобы мы увиделись с Лусианом в этом году». Это было… так неожиданно, что я разозлилась и бросила в огонь ломоть хлеба и кусок крольчатины раньше, чем собиралась.

Стефан щедро плеснул в огонь вина, отчего тот весело затрещал и стал на пару минут ярким, почти красным. Снежана подарила огню прядь волос, сдобную булочку и щедрый кусок желтого масла. Потом мы ужинали и говорили о разном, а потом я пошла домой. Вдоль всей улицы тянуло тем самым сладковатым запахом, видимо, это было какое-то ритуальное дерево, специально для встречи зимы. Я думала про кроличий хвост, про страшных оборотней, о том, кто я сама — не оборотень ли. Впрочем, думала я недолго — идти было не так уж и далеко. Наш дом, как справедливо сказала Снежана, был крайним. У нас одних не горел костер во дворе, и не пахло сладковатым дымом. Я почти дошла до боковой калитки, когда услышала странный звук. Будто ветер завывал в башнях замка. Но тут не было ни башен, ни замка, да и ветра не было.

Я остановилась, прислушиваясь. И поняла, что это, наверное, воют волки. Во мне ничего не шевельнулось от этих звуков, только стало страшно. Помню, я еще подумала: если мне страшно, значит, я нормальный человек? Не оборотень? А потом я увидела волков. Вот в их реальности сомневаться не приходилось. Три лобастых зверя, опустив головы к земле, шли мне навстречу. До калитки оставалось пару шагов, но ее еще надо было открыть. Если я буду возиться с замком, они могут оказаться у калитки вместе со мной. И смогу ли я войти, не впустив их?

Я смотрела на них, они были почти рядом. Я бросила взгляд через плечо, и подумала, что это глупо — отворачиваться от волков, глупее разве что бежать от них. И в этот же момент я увидела сначала свою спину, а потом прыгнула. Нет, конечно, я стояла на месте. Это прыгнула тень.

Она была почти как они, только выше, заметно выше. Они были обычного роста для волков. А она — мне по плечо. Конечно, ведь это же была моя тень! Она стояла передо мной, ее холка вздыбилась, прибавляя ей роста, а потом она сделала шаг вперед и снова прыгнула. Волки остановились. Их и тень разделяли всего несколько шагов. Тень прыгнула на них, клацнув зубами, и я увидела — увидела сразу четырьмя глазами: своими, человеческими, и глазами тени — как волки попятились, а потом развернулись и бросились прочь, поджав хвосты, как испуганные собаки. А тень исчезла. Но ее следы на дороге были такими же реальными, как отпечатки стаи волков. И я поняла, что если надо — тень может убивать и ранить. Что она — такая же реальная, как я. Вот что значит, оказывается, «порождения черного света». И входя в дом, я не поняла даже, а почувствовала, что мне не надо учиться отделять ее от себя. Наоборот. Она — это я и есть. Продолжение меня. Мне надо научиться переходить в нее, быть ей. Быть собой. Это всегда непросто, но когда тебя двое — сложнее многократно.