Цветы и тени

Глава 19. Ровена: Самое тяжелое — просто быть

Лето заканчивалось. Оно всегда заканчивалось намного раньше, чем мне хотелось бы, даже когда я жила в Эстерельме. Даже тогда я завидовала тем, кто живет в Констанце — у них никогда не бывает снега, даже зимой! И можно купаться почти весь год. Странно, что в итоге я оказалась здесь, на севере, где нельзя купаться вообще никогда, а снег идет чаще, чем дождь. Может быть, это все шутки черного и белого света, никогда не угадаешь. Я вздохнула.

Мы сидели с Тодором на террасе моего дома, теперь уже полностью моего дома. Помилование по случаю королевской помолвки случилось очень вовремя. Больше не нужно было строить отдельную оранжерею, а можно переделать под нее освободившуюся часть дома. Это намного, намного лучше и удобнее. И что уж там говорить, выгоднее. И теперь оранжерея была почти закончена. В нее можно было высаживать саженцы и высевать семена хоть завтра. Одна беда — мне не хотелось этого делать.

С тех пор, как я узнала о помолвке Лусиана, я, кажется, даже не улыбнулась ни разу. Странно, почему тяжесть упала на сердце сейчас, а не тогда, когда мы ехали на север? Ведь тогда я понимала, что едва ли снова увижу мужчину, которого любила больше, чем свою семью. Но мне было важно, что он жив. А сейчас, когда я получила возможность видеть его хоть каждый день, я отказалась от него. Хотя еще полгода назад сердце выпрыгивало от счастья, когда я вспоминала о нашей встрече на ярмарке.

— Смотрите, леди Ровена, дубонос, — сказал Тодор, показывая на куст боярышника у забора. На ветке сидела странная ярко-зеленая птица с толстым клювом, как у попугаев. — Значит, скоро начнутся холода, — с сожалением добавил Тодор. — Это примета. Заметил дубоноса — лето кончилось.

— Странно, что я никогда их не видела.

— Так ведь они не живут у нас, а летят мимо нас с севера. Смотрите, какие у них толстые клювы, чтобы раскалывать шишки и косточки, — он покачал головой, хотя дубонос всего-навсего клевал ягоду боярышника. — Я видел, как они раскалывают косточки от вишен.

— Ты где-то в это время видел косточки от вишен? — Вот уж вечер удивлений выдался.

Тодор рассмеялся.

— Ну, конечно! Мы обычно грелки в это время пересушиваем и перетягиваем, перед зимой. Я вытряхнул их все, помыл и выложил сушиться на крышу.

— Грелки? Какие еще грелки? — спросила я и тут же все поняла. — Так они набиваются косточками?

Эти чудесные вязаные толстые колбаски, которые надо было положить на печку, чтобы они нагрелись, а после можно был взять в постель, например. Они очень долго хранили тепло. Я думала, что грелки набиты какими-нибудь особенными камешками или глиняными шариками. А это оказались вишневые косточки. И их надо было каждый год промывать и сушить, надо же. Как мало я знала о жизни на севере!

— Да, и вот они сушились на крыше, я полез за ними, и вижу, как дубоносы расхаживают по крыше, а потом как закричат… — Тодор издал странный звук, от которого дубонос, сидевший перед нами, подпрыгнул на ветке и неуклюже взмахнул крыльями, выравнивая равновесие. — И на крышу прилетела целая стая. Штук, может, тридцать. И они принялись клевать вишневые косточки. Я сначала просто смотрел, потому что подумал — не будут же они их глотать в самом деле! А они их щелкали, как мы орехи, и сплевывали скорлупу. Когда я понял и начал их прогонять, они уже неплохо так поели. Вся крыша в скорлупе была. И в помете. Пришлось заново перемывать и сушить. И покупать новые, взамен тех, что они съели.

Я покачала головой. Торговля вишневыми косточками. Кто бы мог подумать?! Здесь используют буквально все, что умудряется вырасти. Вплоть до вишневых косточек. Удивительно, что с таким подходом их радуют цветы, с которыми ничего нельзя сделать — только смотреть.

Тодор с тревогой взглянул на меня.

— Вы в порядке, леди Ровена? Все вздыхаете и вздыхаете. Когда лошади съели наши саженцы, вы так не вздыхали, как сегодня.

— Я вздыхаю, потому что подумала, сколько всего я не знаю о Шолда-Маре, — сказала я, но на самом деле, конечно, я вздыхала не поэтому, а потому что чувствовала себя так, будто уже закончилась вся радость, что мне отмерена в жизни, а сама жизнь все не заканчивается и незаканчивается. — Из чего делают грелки. Где берут вишневые косточки. Дубоносы. Оборотни… Наверное, чтобы узнать все это, надо здесь родиться.

— О, нет, — замахал руками Тодор, — вы уже очень много чего знаете, леди Ровена. И вообще, все самое главное вы знаете и умеете. А что не узнали, может, и не надо. Ну, зачем вам дались эти дубоносы? Жизнь вашу они поменяют? Нет!

— А оборотни? Они ведь могут мою жизнь поменять, разве нет, Тодор?

Я спросила скорее от скуки и от желания немного поспорить, чтобы испытать хоть какие-то чувства. Досаду, злость, азарт спора.

Тодор поймал мой взгляд.

— Так вы не знаете, что про вас говорят, леди Ровена?

— А что про меня говорят? — Как можно ровнее спросила я. Неужели здесь кто-нибудь видел мою тень?

— С тех пор, как вы живете здесь, в Шолда-Маре, оборотни ни разу не пришли. В соседние города приходили, а сюда нет.

— Не я одна тут жила все это время, — пожала я плечами. — Вся моя семья.

Тодор потемнел лицом и заговорил, отводя глаза в стороны.

— Ваша семья, леди Ровена, чужаки. Если бы принц Лусиан не помиловал Ванеску, они бы, — он запнулся, махнул рукой, — да вы сами знаете. Вы жили с нами, а они жили сами по себе. Кто из них для нас что-то сделал? Никто!

— А я разве что-то сделала? — Удивилась я.

— Можно подумать, вы сами не понимаете! — Горячо возразил Тодор. — Вот цветы ваши. Букеты. Клумбы. Мы же знаем, что вы были королевским цветоводом, или как там это правильно называется.

— Флористом, — поправила я. — Хотя должность называется иначе, конечно.

— Представляете, Шолда-Маре, окраина Моровии. Да о нас и не знал никто! И вот у нас селится королевская семья. И вы начинаете вести себя так, будто вы тут дома, а Шолда-Маре — королевский замок. Украшаете его. Цветы разводите. Семена выписываете, оранжерею построили. Нам завидуют остальные города. Ездят смотреть на ваши клумбы.

Я озадаченно смотрела на Тодора. Мне никогда не приходило в голову, что к нашей ссылке можно относиться так.

— Остальные Ванеску всем своим видом показывали, что они тут чужие, что их привело сюда несчастье. А вы говорили: теперь мой замок здесь. Я — королевской крови. Где я — там и замок. И то, что вы не уехали… — он залился румянцем, — мы обрадовались.

— А если это случайность? — Спросила я. — Что оборотни не приходили три зимы? А сейчас возьмут и придут.

Тодор пожал плечами.

— Уже хорошо, три зимы без разорений. И на том спасибо. Но они не придут. Если вы не уедете — они не придут.

Я не знала, что сказать. Мне нравилось, конечно, чувствовать себя могущественной хранительницей целого города. Но это же было неправдой! А если оборотни придут этой зимой, не сделают ли меня виноватой в том, что я не смогла их прогнать? Я поежилась.

— Тодор, знаешь, мне лестно слышать, что вы так цените меня. Но честное слово Ванеску, я понятия не имею, о чем ты говоришь. Я ничего не делаю, чтобы уберечь город от оборотней, я даже не знаю, кто они такие и ни разу их не видела. Так что боюсь… вы сильно преувеличили мою силу.

— А вам и не надо ничего делать, леди Ровена, — серьезно заверил Тодор. — Надо просто быть. Вы отпугиваете оборотней, все так говорят. Как амулет. Просто живите с нами и все.

Я вздохнула. С некоторых пор это было самое тяжелое для меня — просто быть. Потому что смысла в этом «быть» больше не осталось ни капли, ни полкапли.