Цветы и тени

Глава 33. Ровена: Новые поводы для тоски

Вишелуй меня выматывал. Я его не любила, хотя время от времени мне приходилось приезжать сюда, в банк. Я иногда даже думала, как же мне повезло, что нас выслали именно в Шолда-Маре, а не сюда. Вишелуй был больше, красивее, здесь жило больше людей. И он был… не таким тихим и чистым. Менее провинциальным, как говорил мой брат Кейталин. Не знаю, Эстерельм нельзя назвать провинциальным, но он был чем-то похож на Шолда-Маре — спокойствием, чистотой и упорядоченностью. Вишелуй был как беспокойный ребенок — побежал в одну сторону, по пути начал петь песенку, а вот уже он вовсю прыгает в луже, пока мимо не пролетит ворона, и тогда он погонится за ней.

Так что вечером, вместо того, чтобы отправиться в дамский магазин или в кондитерскую, я осталась на постоялом дворе. Спустилась вниз и поужинала простой честной едой — горячим пирогом с мясом, а потом вернулась в свою комнату, и уселась у окна, хотя смотреть было особенно не на что. Такое выдалось настроение. К тому же, если говорить совсем честно, мне было тревожно и тяжело на сердце. Не хотелось возвращаться к Тодору, к разговору с ним. Или нужен не разговор? Но все равно надо что-то поменять, а я не знаю, что.

Наверно, я почти задремала с открытыми глазами у окна, когда увидела непонятные тени за забором у конюшни. Они еле заметно перемещались. По чуть-чуть. По шагу. И они напомнили мне что-то, не очень давнее и не очень приятное. Я еще не поняла, что именно, а уже неслась — обутая и в наброшенной на плечи шубе по лестнице, к боковому выходу к конюшням. И только толкая дверь, я поняла, что это были за тени. Точно так же двигались те, в лесу, устраивая засаду.

Я метнулась к стойке у входа — там не было никого, но зажженный фонарь, к счастью, стоял. Я схватила его и побежала к конюшням.

Я вошла внутрь как раз вовремя. Спустя мгновенье открылась задняя дверь и кто-то скользнул внутрь. Я подняла фонарь и пошла вперед.

— Кто здесь? — спросила я. — Кто ты?

Я поднесла фонарь к лицу, чтобы моя тень была отчетливой и большой. Я знала, что она стоит сейчас за моей спиной, и отчетливо видна вошедшему. Он попятился, но в дверь вошли еще двое и закрыли ее за собой.

— Кто вы? — повторила я уже громче.

Заржали лошади. Я шла вперед.

— Спокойно, — услышала я голос одного из вошедших. Он был гнусавым и совсем недружелюбным.

Я вдруг почувствовала жесткие опилки под своими ногами, стал острее запах лошадей и незнакомый резкий запах звериного пота. Нет! Я заставила себя вернуться в свое человеческое я, но волчица рвалась наружу. Эти трое были угрозой! Это было не так уж просто — помнить, что я человек. Ступать человеческими ногами. Слышать человеческими ушами.

— Кто вы? — Повторила я. — Что вы здесь делаете?

Между нами оставалось примерно десяток шагов. Ржали лошади. Я понимала, что еще немного — и сюда прибежит конюх, а может, и кто-то еще. Наверное, это было хорошо… для меня и для лошадей.

— Мы сейчас уйдем, — сказал один из них. Его голос дрожал.

Чтобы уйти, им надо было повернуться ко мне спиной и открыть дверь, которая захлопнулась, когда они вошли. По конюшне прокатилось низкое рычание. Я схватилась рукой за горло, останавливая дрожь. Нет, я не хотела становиться зверем. Не сейчас! Я хотела выяснить, кто эти оборотни и что они хотят.

Я подняла фонарь на вытянутой руке. Я хотела увидеть их тени. И увидела. Те самые странные звери — помесь собаки и кошки, волка и рыси.

— Зачем вы… — я запнулась. Что я хотела узнать? — Зачем вы убиваете лошадей? Нападете на людей? Почему?

— Дай нам уйти, — сказал тот, что говорил первым. — Мы не тронем тебя.

— Попробовали бы вы тронуть, — сказала я так тихо, что это походило на шипение.

Но они расслышали.

— Нас не так просто убить, как ты думаешь, волчица, — снова тот, второй.

— Я уже делала это, — рассмеялась я. — Я знаю ваше слабое место.

Я взмахнула свободной рукой, как будто сшибалаверхушку травы, и краем глаза увидела взмах огромной лапы, повторяющий мое движение.

— И у меня отличные челюсти, — добавила я на всякий случай.

— Чего ты хочешь? — спросил тот, гнусавый, что предлагал мне успокоиться.

— Правды, — ответила я. — Почему вы нападаете на людей? Почему вы убиваете? Я такая же как вы. Но я этого не делаю.

— Ты хорошо одета, — сказал гнусавый. — У тебя есть лошадь. Ты не такая же, как мы. А нам надо что-то есть. Летом мы охотимся. Осенью олени уходят на юг, мелкие грызуны впадают в спячку, птицы улетают. Зимой ничего нет. Ничего. Нам нечего есть.

Я прикусила губу. Вот оно что. Значит, они не горожане, не жители деревень. Они живут в лесу? Я вспомнила того мужчину, что вышел к нам с Тодором из леса. В них было что-то общее. Одичавший, неопрятный вид.

— Конины хватает дольше, чем баранины, — сказал тот, что молчал до сих пор. У него был самый молодой голос, и он дрожал — то ли от страха, то ли еще от чего. — Поэтому мы забиваем лошадей.

— А почему… — я снова замялась, выбирая правильный вопрос. — Почему вы не живете как люди? В деревне или в городе? Полно ведь работы. Тогда… не пришлось бы никого убивать.

Тот, второй, видимо, старший из них, ударил кулаком по стене.

— Много ты спрашиваешь, волчица! Или отпускай, или давай уже…кончай. Ты владеешь собой, а мы не можем.

Я опустила фонарь и вздохнула.

— Идите! Уходите!

Они развернулись, повозились с дверью и, наконец, выскочили наружу. Я подождала и вышла за ними. На снегу вокруг ограды человечьи следы мешались со звериными. Странно, неужели их было так много? Но почему в конюшню они вошли людьми, а не в зверином виде? Хотя… зверю сложнее справиться с дверью, оно и понятно. И денники, наверное, проще открывать человеческими руками.

Но почему я их отпустила? Наверное, если они пришли убивать лошадей, правильнее было бы… Что? Убить их? Но ведь они не нападали на меня, ничего не сделали. Очень сложно первой броситься на человека. Если бы они были в облике зверей, но ведь нет. Да и не должна я бросаться на людей. Я же не воин, в конце концов, а простая цветочница. Пусть и королевских кровей.

Я вернулась в конюшню и медленно побрела насквозь, ко второму выходу. Остановилась у денника Дыма, погладила его по теплой серой морде, пошла дальше, по своим следам. И увидела то, чего боялась. Четыре следа от волчьих лап. Глубокие, хорошо различимые в опилках. Я поставила свою ногу рядом с одним следом. Он был как раз такого же размера. Я и не думала, что моя тень такая огромная. Все это никак не желало укладываться в моей голове — то, что моя тень, просто тень, бегущая за мной по земле, может жить своей жизнью, оставлять отпечатки, охотиться, убивать. Я затоптала волчьи следы, разровняла опилки и поспешила обратно в дом.

Хозяин стоял у стойки и озабоченно смотрел на меня.

— Не думал, что вы так привязаны к своей лошади, леди Ровена.

Я со стуком поставила лампу на стойку.

— Там следы. У второго входа в конюшню. Я выглянула в окно и увидела… странное. Пошла проверить, но нашла только следы.

— Проклятые оборотни, гори они в черном огне! Никакого спасу от них нет! — Хозяин мигом выскочил из-за стойки и его крики разносились по всему этажу. — Миха, Петру — гоните по всем дворам, скажите, что оборотни снова в городе, может, успеем кого предупредить.

Я вернулась к себе и сразу же легла спать. Я не хотела знать, чем закончилась охота на тех, кого называют оборотнями. Значит, я все-таки одна из них. Но сама по себе звериная тень не делает человека оборотнем. Иначе не был бы генерал Зольдич старейшиной. Надо написать уже письмо ему, вот что, подумала я. Написать, все рассказать и попросить совета. Страшно, но другого выхода у меня, кажется, нет.

Из-за того, что я легла спать раньше обычного, я и проснулась рано. Так что едва рассвело, я уже собралась и была готова уезжать. Расплачиваясь с хозяином постоялого двора, как бы случайно спросила, как прошла ночь в городе. Он пожал плечами.

— Да вроде спокойно, но это ненадолго. В этот раз не наелись, нападут сегодня. Мы каждую ночь не можем не спать.

Я кивнула. Конечно, я понимала, что мой разговор с теми тремя — он касался только вчерашней ночи и все. Им надо есть, и они будут искать добычу. Хоть на дорогах, хоть в деревнях, хоть в городе.

Так что уезжала я из Шолда-Маре с грустными мыслями и тяжелым сердцем, а вернулась с еще одним грузом на сердце и новыми поводами для тоски. Но и этого белому огню оказалось мало.

Дома меня помимо радостного Тодора ждал пакет из питомника ранних цветов. Но конечно, сначала я рассказала Тодору, как доехала туда и обратно, как собрала букет, как жене примара сначала не понравились цветы, но как довольна была Мия. И горшок, конечно же, я привезла, пригодится еще, Мия не последняя наша двадцатилетка… И после разговоров я потребовала от Тодора, чтобы он шел домой.

— Леди Ровена, — просительно посмотрел он на меня. — А что за семена пришли? Мне же тоже хочется знать. Давайте распакуем вместе, а? Пожалуйста?

И что я должна была делать, глядя в его умоляющие глаза? В конце концов, распаковать вместе посылку — это не детей воспитывать. Да и раньше мы часто их вместе открывали. Никаких секретных семян там быть не должно. И не было у меня, по большому счету, в моих цветочных делах секретов от Тодора.

Я осторожно открыла пакет, внутри оказался мешочек из шерсти — чтобы семена не перемерзли — и письмо от Ангелика. Письмо я отложила, Ангелик имел привычку пересказывать мне сплетни о людях, чьи имена Тодору ничего не говорили и никогда не скажут, а мне было любопытно. А заказ я знала и без письма. Однако помимо обернутых в войлок мелких луковиц синих и желтых крокусов, смешных, похожих на крабов, клубеньков ранних ранункулюсов, я обнаружила мешочек с тремя луковицами мускари, которых не было в заказе и которые явно были не вложены взамен недостающих, а были присланы сами по себе.

Я открыла письмо. Пробежав наскоро приветствия и традиционные расспросы, я спустилась к списку моего заказа.

«А также, — писал Ангелик, — вкладываю три луковицы мускари драгоценнейшего сорта, выводимого мной последние годы. Я хотел получить нежные розовые полоски на кончиках лепестков, как румянец на бледных щеках девушки». Я улыбнулась при этих словах. В Ангелике, определенно, жил поэт и иногда выходил на свободу. «И вот наконец я закрепил этот цвет в цветах и выставляю на продажу новый сорт. И вам, леди Ровена, я высылаю три луковицы на пробу, потому что знаю — если вам он приглянется, то вы станете моим постоянным заказчиком. Полосатые мускари — большая редкость!» Конечно, редкость, вот только тут у нас, дорогой Ангелик, ценится вовсе не редкость. А яркость и запах. Хотя откуда это было знать Ангелику? Он хотел сделать мне приятное.

— Ну вот, тайна открыта, — сказала я Тодору, — мой поставщик семян вывел новый сорт мускари и прислал нам на пробу три луковицы, чтобы мы оценили.

— А какого они цвета? — оживился Тодор.

— Белые с розовыми полосками. Так, во всяком случае, обещает Ангелик.

Тодор помотал головой.

— А такие бывают? Я видел только дикие голубые.

— Вот заодно и узнаем, — весело сказала я. — И так как они нам достались в подарок, то один я оставлю себе, один подарим твоей маме, а один сможешь подарить своей девушке.

— Но у меня нет девушки! — запротестовал Тодор.

Я строго посмотрела на него.

— Придется завести. У тебя есть два месяца к тому моменту, как они зацветут. Отличный будет повод высказать свою симпатию. Смотри, когда еще такой случай будет, — улыбнулась я.

Тодор смущенно улыбнулся и осмотрелся по сторонам. Он явно хотел увильнуть от разговора про девушку.

— А как этот новый сорт называется?

Да, в самом деле, чтобы Ангелик и не придумал достойного названия для своего сорта? Быть такого не может! Я взяла письмо и нашла место, на котором остановилась. И я не ошиблась, Ангелик писал о названии и я начала читать вслух:

— Я хотел назвать этот сорт «девичий румянец», но подумал, что это оттолкнет покупателей. Помните, когда я назвал тюльпаны «нежные ушки»? Никто не хотел их покупать! И вот, будучи в столице, мне посчастливилось увидеть невесту нашего принца Лусиана, будущую королеву Моровии, Илину Ласьяу. И я понял, что этот цветок должен называться в ее честь — она такая же нежная, хрупкая и прекрасная, как мой сорт. Так что представляю вам, леди Ровена, мой новый сорт — леди Илина». — Я дочитала каменным голосом и посмотрела на Тодора. — Прекрасное название, не находишь? Леди Илина.

Письмо было последней каплей. Тодор почувствовал, что со мной творится что-то неладное, и ему лучше уйти. Я кое-как разложила семена, разобрала вещи из поездки и хотя до вечера было еще далеко — поняла, что силы оставили меня. Я уселась в кресло возле камина, в той самой маленькой гостиной, с письмом Ангелика на коленях. Я читала и строчки проплывали мимо моих глаз. Я не понимала, о чем он пишет, о ком он пишет. Это была какая-то другая жизнь, которая не имела ко мне никакого отношения, и я наконец-то это поняла и почувствовала всей кожей, всем сердцем. Как бы я ни рассказывала себе, что я прежняя леди Ровена Ванеску, я больше ей не была. В моей жизни не будет больше ни королевского замка, ни Эстерельма, ничего. И, конечно же, у меня не будет Лусиана.