Безумие Древних

Глава 19

Я нёсся вперед на огромной скорости. Вернее, меня несли. Сам я болтался безвольной тушкой над пропастью, схваченный за шиворот цепкими лапами Рарога.

Что происходит? Где я? Куда сапсан меня тащит?

Рарог укоризненно заклекотал, сетуя на мою несообразительность. Когти сильнее сжали ворот рубашки, оцарапав кожу на шее. Я скривился от боли и хотел уже высказать несносному дублю всё, что думаю о его манерах. Но сознание внезапно прояснилось. Липкая дурманящая пелена слетела, и до меня дошло, что Рарогу каким-то образом удалось выдернуть меня из чужого сновидения, и сейчас мы мчимся на встречу с очередным фрагментом загадки кольца Альваро.

— Ты очень вовремя, мой пернатый друг, — поблагодарил я дубля.

Вместо ответа Рарог разжал когти, и я низринулся в бушующий океан памяти. Последнее, что услышал, перед тем как волна воспоминаний захлестнула меня, был его победоносный клёкот.

Когда волна схлынула, моему взору предстала умилительная картина. Двое меруанцев, мужчина и женщина, склоняются над детской колыбелью. Они самозабвенно улыбаются, счастье плещется в их сияющих голубых глазах, заполняя собой всё вокруг. В колыбели, смешно шевеля ручками и ножками, лежит младенец. Он глядит широко распахнутыми глазами, впитывая каждой клеточкой тела новый для себя мир, в который он пришёл и где его встречают любящие существа. Младенец тянется крохотными вибриссами к родителям, те устремляются навстречу своими; в какой-то момент вибриссы всех троих сплетаются в единый клубок, и их связь становится прочнее и глубже.

Меня резко перекидывает в другой образ воспоминаний.

Группа меруанских детишек играет на лужайке. Одни лазают по деревьям, цепляясь вибриссами, раскачиваются и перепрыгивают с ветки на ветку. Другие носятся друг за другом в попытке поймать и повалить на траву; проигравший затем сам становится преследователем. Кто-то, сцепившись щупальцами, меряется силой. Те, кто поспокойнее, с любопытством рассматривают растения и, кажется, безмолвно общаются с ними. Если отгородиться от их облика и привыкнуть к отсутствию криков и визгов, можно принять за резвящихся человеческих детей.

Одна из девочек резко останавливается, замирает на месте. В этот момент время будто растягивается. Я вижу, как меняется выражение её лица, как милые детские черты искажаются демонической гримасой, а голубые глаза заволакивает пульсирующая краснота. Сзади к ней приближается мальчик. Он тянется вперёд вибриссами, чтобы заключить девочку в объятия. «Стой!» — хочу крикнуть я, но понимаю бессмысленность своего порыва. В этом сне я лишь наблюдатель. Медленно-медленно существо в облике меруанской девочки оборачивается и втыкает заострённые концы щупалец в глаза мальчику. Боль. Безмолвный крик. Тьма.

Из мрака выныривает амфитеатр — тот самый, в котором юный сын старейшины некогда просил разрешения на генетические опыты. Те же девять базальтовых тронов и девять фигур, восседающих на них. Вот только арена в этот раз пустует, а жёлтый песок кажется серым от нависших над амфитеатром туч.

«Старейшина Ул-Заккар, — проскрежетало металлом в телепатическом поле, — мы больше не в силах сдерживать заражённых. Нужно немедленно приступать к упокоению и исходу, пока ещё остался хоть кто-то, не подвергнувшийся пандемии».

Ул-Заккар — уже не тот вдохновенный юнец с горящими глазами, что до последнего боролся за свою идею. Облачённый в синюю набедренную повязку, с золотым обручем на голове, он хмуро взирает куда-то в запределье, и печать обречённости застыла на его лице.

«Старейшина Ул-Заккар! — хлестнуло порывом ветра. — Не время предаваться отчаянию, мы ещё можем спасти наш народ. Придите в себя и примите, наконец, верное решение. Хотя бы раз в жизни!»

«Не смей так говорить, Аз-Сутр! — обрушилась водопадом мыслеречь старейшины в зелёной накидке со множеством тонких браслетов на запястьях и лодыжках. — Тебе неведомо, что он пережил!»

«Старейшина Ул-Ридвай, твой отец, поплатился жизнью за твою ошибку, — гудело смерчем. — Тебе этого мало⁈»

Ул-Заккар вернулся в себя, ожёг взором говорившего, но тут же уронил голову на грудь, словно эта вспышка стоила ему последних сил.

«Берите здоровых и уходите, — его голос был подобен угасающему костру. — Я останусь и сделаю что должно».

Взмах исполинского крыла мгновенно стёр образ амфитеатра и всех заседавших в нём. Рарог пронзительно вскрикнул. Видимо, предупреждал, что память кольца вскоре схлопнется и нам нужно убираться.

— Ещё один образ, ещё один, — уговаривал я дубля. — Мы уже близко.

Острый утёс, кинжалом рассёкший морскую пучину. Беснующаяся у его подножия стихия. Фиолетовые небеса вспарывают зарницы, высвечивая две застывшие на вершине фигуры. Меруанка в зелёной накидке протягивает человеку кольцо.

«Это последняя воля Ул-Заккара. Сбереги его. Когда мир взойдёт на новый виток спирали, эйгилль освободит его из плена вечного сна».

Мужчина надевает кольцо на палец и подносит к губам, словно ценнейшую в мире святыню.

«Мы будем хранить эйгилль… и ждать вашего возвращения».

«Мой верный Суламейн, — меруанка касается вибриссой щеки мужчины. — Ступай. Время на исходе».

Голубое пламя выплёскивается из глаз человека, охватывает его фигуру, и спустя несколько секунд Древняя остаётся в одиночестве.

«Дальше, — мысленно подгонял я событийность, — крути дальше! Причём тут Сорен Альваро и отец?»

Но образ с застывшей на утёсе меруанкой не собирался уступать дорогу следующему.

А затем меня рвануло так, что я позабыл обо всём на свете.

Кап. Кап. Кап.

Сознание возвращалось медленно, по капле, словно просачиваясь сквозь незримое сито. Разбитый на тысячи осколков, поначалу я не мог понять ни где я, ни даже кто я. Единственное, что ощущал явственно и несомненно: я есть. Постепенно фрагменты сознания начали сливаться в нечто цельное, и плотину забвения прорвало. Я захлебнулся стремительным потоком образов, рванулся, пытаясь всплыть на поверхность, и окончательно пришёл в себя.

Открыл глаза. Тьма под веками, чудилось, выплеснулась наружу и затопила видимый мир. Я распахивал и снова закрывал глаза, усиленно моргал, но эффект оставался неизменным: окружающее продолжало оставаться для меня беспросветной завесой мрака.

«Я ослеп⁈» — уколола подлая мысль, но я тут же отринул её как преждевременную.

Глаза, судя по ощущениям, были в полном порядке, возможно, что-то мешало им, нечто снаружи заслоняло от меня свет…

Я попытался пошевелиться, чтобы понять, где нахожусь, и с удивлением обнаружил, что ограничен в движениях. Шея была жёстко зафиксирована, и крутить ею не получалось. Что-то широкое — верёвка или ремень — впивалось в грудь, вжимая меня в жёсткую поверхность. Предплечья покоились на такой же поверхности, скованные в области запястий. Лодыжки также были схвачены тугими манжетами. Похоже, что меня усадили в огромное и жутко неудобное кресло, да ещё и крепко привязали к нему.

Послышалось шарканье ног по кирпичной крошке, и тут же к нему прибавилось тихое монотонное бормотание. Где-то я уже слышал этот звук… причём совсем недавно…

— Умница, Вихт, — прозвучал совсем рядом глубокий женский голос с лёгкой хрипотцой. — Прекрасный улов. Пожалуй, сегодня ты можешь погулять. Всё равно твоё кресло пока занято.

В уши ударил пронзительный вопль, похожий на прерывающиеся звуки горна в сочетании с рёвом элефанта. Я поморщился.

— Ну-ну, не надо так кричать, милый, — успокаивающе проговорила женщина, — своим рёвом ты разбудишь мастера Харата. Впрочем, он и так уже очнулся, не правда ли, дорогой Амадей?

— Отдаю должное вашей наблюдательности, госпожа Рейнхольм, — прохрипел я, выталкивая каждое слово из сухой сжавшейся глотки.

— Мы снова вернулись к официозу? — удивлённо поинтересовалась Аделаида, но я уловил в её тоне фальшь.

— Кгхм-кгхм, — прочистил я горло. — Вам не кажется, что моё положение несколько затрудняет тёплое дружеское общение?

— Дорогой Амадей, — хозяйка дома была сама любезность, — вы сами всё испортили своим неуёмным любопытством и жаждой контроля. Скажите на милость, ну на кой-чёрт вы полезли в изнанку моего сна? Вам недостало выдержки дождаться утра и задать мне мучающие вас вопросы?

— Меньше всего я ждал подобных откровений от человека, который без ведома затянул меня в свой сон. Кстати, что с моим телом?

— Это в ваших же интересах, — жёстко отрезала хозяйка поместья. — Если память меня не подводит, за вами охотятся весьма могущественные господа из столицы. Физические стены Тотервальда навряд бы их остановили. А вот в мой сон им ходу нет, что делает его лучшим из возможных для вас убежищ. Что касается вашей телесной оболочки, будьте покойны, с ней ничего не случится.

— Только не делайте вид, что заботились о моём благополучии, — добавил я яду в голос. — Терпеть не могу лицемерия.

— Куда подевались ваши манеры, дорогой Амадей? Негоже хамить старшим, да ещё и в вашем положении.

— О, прошу просить меня, госпожа, — я хотел сделать шутовской поклон, но кандалы беспощадно пресекли сие намерение, — что позволил себе отозваться об усопших без почтения. Как известно: о покойниках либо хорошо, либо ничего… кроме правды, разумеется.

— Прекратите паясничать, мастер Харат, — одёрнула меня Аделаида.

— Такому интеллигентному красавчику, как вы, это не к лицу, — закончил фразу томный женственный голос.

— Госпожа Белинда, какой приятный сюрприз! Рад, что вы превозмогли свои чувства к тётушке и решили почтить нас своим присутствием. Может, и юная Фрида заглянет на наш развесёлый спектакль? Участь служанки в доме родственницы, как мне показалось, чересчур угнетает и делает её несчастной.

— Кончайте этот концерт, — холодно оборвала меня Фрида.

— Что ж, поскольку все в сборе, может, леди просветят меня по поводу своих планов на мою скромную персону?

Троица начала шушукаться на повышенных тонах, непрестанно перебивая друг друга.

— Хватит, — осадила младших женщин Аделаида. — Я сама всё ему расскажу.

— Только не сожри его раньше времени, старая перечница, — недовольно произнесла Белинда, чем поразила меня до глубины души.

— Заткнись! — рявкнула горничная. — Пускай говорит.

Я вздёрнул брови, пребывая в полнейшем замешательстве. Похоже, ситуация ещё более нетривиальная и запутанная, нежели я полагал, ознакомившись с архивными записями.

— Может, вы будете так любезны и развяжете меня для начала? — без особой надежды поинтересовался я.

— Ты мне так больше нравишься, — промурлыкала гетера. — Ещё бы лишнюю одежду снять…

Раздался зубовный скрежет — или это кто-то из женщин шаркнул ногой по полу?

— Во избежание необдуманных действий с вашей стороны предпочту оставить всё как есть, — проигнорировав комментарий Белинды, ответила хозяйка дома. — По крайней мере до окончания нашего разговора.

— Тогда не томите, прошу вас — буркнул я, ёрзая в кресле в поисках наиболее удобного положения. — В отличие от вашего слуги, моё тело не привыкло к подобным экстравагантным способам времяпровождения.

На несколько секунд повисла томительная тишина, будто женщины всё ещё сомневались в своём решении посвятить меня в семейные тайны.

— Начну, пожалуй, с того, — наконец заговорила госпожа Рейнхольм, — как мы втроём…

— Любезная Аделаида, — мягко, но требовательно перебил её я, — за последний месяц меня так накормили ложью, недомолвками и двусмысленными заявлениями, что, боюсь, у меня вскоре начнётся несварение сознания. Хвала Древним, я не просто шлялся по изнанке вашего сна да почитывал старые медицинские карты, но и размышлял в силу своих скромных природных способностей. Позвольте поделиться с вами своими умозаключениями, а вы, если что, после меня поправите.

И, не дожидаясь одобрения хозяйки поместья, с места в карьер заговорил.

— Тайна вашей личности по-прежнему остаётся для меня загадкой, но ясно одно: не существует никаких Аделаиды, Белинды и Фриды. В явном мире вы — один человек, который зачем-то пытался ввести меня в заблуждение с помощью разных сновиденных обликов. Тотервальд, безусловно, просторен, и на первый взгляд нет ничего странного в том, что немногочисленные его обитатели редко пересекаются друг с другом. Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность… Версию, что двое из вас являются тенями, я отбросил сразу: будь так, появляться по очереди необходимости не было бы. Я пробежался по воспоминаниям наших встреч, начиная ещё с того неосознанного сна в халупе Арчи, и выявил занимательную тенденцию. Аделаида, Белинда и Фрида не просто являлись мне поодиночке, но и всё время делали это в строгой последовательности: от юной Фриды до госпожи Аделаиды и затем по убывающей обратно к горничной. Эта очерёдность не нарушалась ни разу и распространялась на все пласты сна, в которых мы успели повстречаться.

Я остановился, переводя дыхание и собираясь с мыслями.

— Прошу вас, продолжайте, — горячее дыхание Белинды обожгло мне шею. — Сообразительные мужчины меня заводят.

Мучительно хотелось пить, но я не стал отвлекаться — лишь облизнул сухие губы да сглотнул накопившуюся слюну.

— Таким образом, замыкался некий круг, смысл которого, признаюсь, ускользает от меня. А вот истоки всего этого — в протокольно-сухой, но весьма содержательной истории трёх пациенток королевской лечебницы «Тотервальд». Итак, три родственницы разного возраста в разное время попадают в этот приют для душевнобольных. Но не в общее отделение, а в особую часть, предназначенную для сновидцев, страдающих гипнозией. На первый взгляд ничего сверхъестественного: гипнозия может настичь кого угодно вне зависимости от родственных и прочих связей. Но! Все три пациентки внезапно покидают наш мир в один и тот же год. Причём госпожа Аделаида к тому времени практически выздоровела, а Фриду и вовсе настиг сердечный приступ, а не последствия гипнозии. В такие совпадения я, простите, не верю, поэтому пришёл к заключению, что внезапная кончина женщин Рейнхольм была кому-то выгодна и, скорее всего, тщательно спланирована. Причины такой бесчеловечной акции мне неведомы, однако судя по тому, что вы проявили способности как минимум двух сновидиц из этой троицы, намерение завладеть их талантами было одной из побудительных причин. Не имею понятия, как…

— Предельно просто, дорогой Амадей, — захихикала рядом Аделаида. — Фрида, знаете ли, имела весьма редкую склонность — она абсорбент. Правда, глупышка ничего не хотела и преступно прожигала свой дар. Поэтому я забрала его себе. Затем спровоцировала Аделаиду, впитала её воздействие и, таким образом, переняла способности этой дряхлой, но на редкость могущественной развалины. С окончательно сбрендившей к тому времени гетерой и вовсе не пришлось возиться. Она устраивала свои концерты каждый день, я лишь оказалась рядом в нужное время.

— Позвольте, но что значит «забрала его себе»? Так говорите, будто поглотить способность другого сновидящего всё равно что взять его одежду или аксессуар.

— Весьма удачное сравнение, мастер Харат, — промурлыкала сзади Белинда, и я ощутил, как её горячие пальцы пробежались по моим плечам, расстегнули сюртук и проникли под рубашку.

— Прекрати! — гаркнула над самым ухом Фрида, и бесстыжие руки гетеры нехотя убрались от моего тела.

Манера моего пленителя переговариваться так, будто их трое, сводила меня с ума. Головой я понимал, что это лишь игра, правила которой, увы, мне были неизвестны; а вот сознание вопило от подобного противоречия. Терпение, Амадей, терпение, скоро всё встанет на свои места.

— Когда вы поняли, что попали в сон? — небрежно поинтересовалась Фрида.

— Когда обнаружил в своих покоях прикованную к стене госпожу Белинду на видавшей виды койке с панцирной сеткой. Признаться, поначалу я опешил — уж больно диковатым было зрелище, — но вскоре пришёл к соответствующим выводам.

— Какого чёрта тебе вздумалось устраивать подобное представление⁈ — вышла из себя горничная.

— Милая, ты несправедлива ко мне, — нарочито обиженно ответила Белинда. — Мне бы и в голову не пришло таким образом встречать нашего дорого гостя. Скорей уж я бы поджидала его в…

— Избавь нас от подробностей своего распутного воображения, — оборвала её Аделаида. — Если это не твои проделки, значит…

— Шалит наша прелесть, — с придыханием заключила гетера.

Будь я проклят, если понял хоть слово из их перепалки… Древние, всё не могу отделаться от привычки думать об этом человеке во множественном числе.

— Кто ты? — закипая от раздражения, тихо процедил я, а затем не сдержался и выпалил: — Задницу Древних на твою голову, покажись! Хватит играть со мной!

«Ной, ной, ной, ной…»

Мой крик отразился от свода, будто мы находились в гроте, и вернулся повторяющимся эхом. Я хотел закрыть уши, только бы не слышать этого лезущего под кожу звука, но лишь в бессилии сжал кулаки.

— Вы уверены, что хотите этого? — скептически поинтересовалась Аделаида.

— Подумай, сладкий, — шепнула на ухо гетера, — вынесут ли твои чудесные глазки столь… м-м-м… экзотичное зрелище?

— Ну что ж, — проскрипела Фрида, — смотри.

Голове вдруг стало легко, и в тот же миг пронзительный слепящий свет ударил по глазам. Я зажмурился и долго сидел, ощущая расплавленное тепло на внешней стороне век. Затем с опаской приоткрыл слезящиеся глаза. Мир плыл, образы и краски, смешиваясь, создавали подобие вращающегося калейдоскопа. Я усиленно заморгал, чтобы привести в порядок зрение. Постепенно замедляясь, мир останавливался, зрительная каша распадалась на отдельные узнаваемые образы. Обшарпанные зелёные стены, обломки кирпичей и строительного мусора на полу, едва пробивающийся сквозь засохшую грязь окна свет… тот самый, который несколькими мгновениями ранее показался мне ярче солнца. Я опустил взгляд на свои руки, прикованные кожаными манжетами к широким деревянным подлокотникам.

Шаркая, из-за моей спины вышла госпожа Аделаида. Встала в нескольких шагах от меня, загадочно и, как мне показалось, печально улыбнулась.

Я моргнул.

И вот уже передо мной стояла Белинда — босая, в белоснежном пеньюаре до колен. Гетера послала мне воздушный поцелуй, в её глазах плясали черти.

Снова моргнул.

Юная Фрида, скрестив руки на груди, глядела на меня — равнодушно и немного презрительно.

Образы женщин на моих глазах сменяли друг друга, как цветные лампочки семафора: Фрида-Белинда-Аделаида, Аделаида-Белинда-Фрида, щёлк-щёлк-щёлк… В глазах рябило, голова шла кругом.

Облики женщин накладывались друг на друга, черты их смешивались. Сквозь миловидное лицо Белинды проступил беззубый оскал старухи, а выдающийся бюст гетеры вдруг опал, став едва наметившейся грудью Фриды.

Я хотел мотнуть головой, прогнать это сводящее с ума наваждение, но шея по-прежнему оставалась намертво скована, и я только и мог, что хлопать глазами.

Одиозная смесь трёх сновидящих вспучилась, будто нечто распирало изнутри эту уродливую телесную оболочку, стремясь выйти наружу. Голова раздулась до размеров воздушного шарика, накачанного под завязку гелием. Она стала вытягиваться, принимая форму гипертрофированного баклажана. Тело раздалось ввысь, конечности удлинились, а из-за спины показались толстые жгуты-щупальца…

— Великие Древние… — прошептал я, не в силах оторвать взгляд от происходящего на моих глазах перевоплощения.

Приняв свой исконный облик, Древняя распрямилась. Щупальца потянулись в разные стороны, создавая вокруг её тела живой шевелящийся ореол. Её незамутнённая печатью срама нагота была естественна и прекрасна. Я откровенно залюбовался подтянутым, полным скрытой силы и гибкости телом, словно передо мной стояло неведомое животное. И в то же время дыхание перехватило от восхищения, будто ко мне спустилось божество. Тончайшие золотые браслеты на запястьях и лодыжках меруанки горели золотом.

Древняя подняла свои голубые, точно весеннее небо, глаза, лишённые радужки и зрачков. Что-то незримое, но ясно ощутимое заструилось из её глаз и потянулось ко мне. Мягко коснулось головы, щекоткой прошлось по лицу, раскрылось в сердце восторгом и жаждой жить. И знать.

Каждой световой частицей сновиденного тела я ощущал, что передо мной — подлинная меруанка. Не просто принявший божественный лик мистификатор, но само божество, озарившее своим присутствием это заброшенное мерклое сновидение.

«Но откуда?..»

«Иногда мир не то, чем кажется, — зазвучал в моей голове невероятно мелодичный, и звонкий перелив. — Тебе ли не знать об этом, странник-между-мирами?»

«Но ты, Мать, дом душевнобольных, покойные сновидицы… У меня не укладывается в голове…»

«Я лишь пытаюсь сберечь ту часть себя, которая ещё не канула в Бездну, — звон наполнился щемящим чувством затаённой тоски. — Страшно наблюдать, как день за днём, эон за эоном твоё тело истекает светом, а внешняя тьма становится ближе. Хоть я и знаю, что это расплата…»

«Расплата?..» — эхом откликнулся я, не в силах проникнуть в смысл туманных речей меруанки.

«Расплата за то, что я погубила свой народ. Эйгилль раскрывался перед тобой, ты должен был видеть».

Перед глазами встал образ укутанной в изумрудную шаль меруанки рядом с Ул-Заккаром в лаборатории. Его сменил образ, где негодующий перст старейшины в зелёном указывал на одного из членов совета. И наконец увитая браслетами рука, протягивающая человеку кольцо. То самое, которое сейчас сжимало мой палец.

Перстень Альваро встрепенулся. Задрожал, забился, словно запертая в клети птица, почуявшая запах свободы.

Древняя уставилась на кольцо. Чем дольше она всматривалась в него, тем ярче загорались топазы её огромных круглых глаз и тем сильнее перстень жёг мои пальцы, точно пытался избавиться от недостойной его руки.

«Неужели всё… ради него? — пронзённый догадкой, спросил я. — Что такого в этой безделушке, что за ней охотятся сильные мира сего и даже… внезапно ожившие боги?»

Меруанка, насилу оторвавшись от кольца, смерила меня взглядом, полным ярящегося голубого пламени.

«Эйгилль — ключ к свободе, странник. Он освободит мой народ из тьмы тысячелетнего плена. Он освободит моего возлюбленного. И, как прежде, мы воссядем на базальтовые троны в святилище Единого».

«Но твой народ ушёл из этого мира давным-давно. О каком заточении ты говоришь?»

Бешеное голубое пламя выплеснулось из глаз меруанки и накрыло меня с головой. Я дёрнулся, но кожаные манжеты лишь скрипнули, удерживая меня в плену и подставляя потоку ледяного огня. Яростная голубая субстанция проникала в глаза, уши, нос, заполняла распахнутый в безмолвном крике рот. Я остервенело бился, пытаясь сорвать ремни или опрокинуть этот проклятый невольничий трон. Но тщетно.

«Смотри», — зазвенело в моей голове, и паника схлынула, посрамлённая этим неземным звоном.

Исполинская многоступенчатая пирамида подпирала вершиной небесный свод. Картинка приблизилась, и я отметил безупречно ровные базальтовые плиты, в зазоры между которыми не вошло бы и лезвие бритвы. Тёмно-серые глыбы угрюмо молчали, словно хранили какую-то тайну и были не рады непрошенному гостю.

«Дор-Ултар, — пояснила меруанка. — Смотри сквозь камни».

Поначалу я не понял, чего хочет от меня Древняя, но, вглядевшись в идеально гладкую поверхность, только сильнее сжал подлокотники кресла. Под моим взглядом базальт становился прозрачным, словно превращался в призрака. Открылась неимоверных размеров каверна, дно которой укрывали многочисленные статуи меруанцев. Тысячи тысяч замерших в вечном безмолвии изваяний.

«Они спят, — сердито, как мне показалось, ответила Древняя. — Лишь свет эйгилля способен их пробудить».

Я вгляделся в искажённые лица спящих меруанцев, в их изломанные неведомой силой тела… Что, во имя Древних, стряслось с этими богоподобными существами? Какой недуг мог так истерзать их светоносные тела и посеять ужас в их сердцах? И если они спят, то их сновидение — непрестанно длящийся кошмар…

Пепельное демоническое лицо меруанской девочки да слова старейшины о неизвестной пандемии, постигшей их народ, были мне лаконичным ответом.

Тем временем видение подняло меня над пирамидой, и я обомлел. Во все стороны до самого горизонта тянулись такие же ступенчатые саркофаги. И в чреве каждого — теперь я знал наверняка — томились в сонных оковах несметные полчища забытых богов, поражённых страшным недугом. Ждали, что настанет день и придёт тот, кто сдёрнет с них саван смертного сна и скажет, как Древний вершитель Иссаил своему почившему спутнику: «Встань и иди!».

Картинка сменилась. Теперь я взирал на четырёхугольную гладкую пирамиду, сложенную из красного гранита.

«Дор-Астан», — не замедлила пояснить меруанка.

Тот самый комплекс Древних, в котором пропал Сорен Альваро. Что такого старик обнаружил там? И чего так испугался, что, будучи на пороге смерти, пришёл в сон телепата и передал ему кольцо?.. Я до рези вгляделся в отполированную красноватую поверхность — и камень стал таять, открывая путь в глубины. Те же застывшие ряды меруанцев, те же покорёженные тела, те же гримасы ужаса и безумия на лицах.

Но вот мой взгляд уткнулся в трон, возвышающийся над головами толпы. Его занимал внушительного вида Древний, облачённый в истлевшую набедренную повязку грязно-синего цвета. Тугой золотистый обруч сжимал его гладкий потемневший от времени череп. Неужели это?.. Вглядевшись, я понял, что не ошибся. На троне восседал не кто иной, как Ул-Заккар. Годы сна-подобного-смерти не пощадили его лица. Серая, стянутая складками кожа, прямая едва намеченная линия рта и впалые провалы глазниц напоминали маску божества майанского племени. Печать обречённости и груз ответственности тенью витали над неподвижным телом. Нелегко, видать, далось старейшине меруанцев последнее деяние. Но, несмотря ни на что, он остался со своим народом до конца. Это вызывало уважение.

Провалы глаз распахнулись, и в их чернильной пугающей глубине забрезжили две тускло-оранжевые искры. С каждым мгновением их огонь разгорался всё сильнее, будто незримый ветер раздувал эти глаза-угли. Вырвавшийся из глазниц нестерпимый жар набросился на меня как изголодавшийся пёс, отхватывая раз за разом по солидному куску плоти. Я хотел отвернуться, но шею стиснул ремень, попытался заслониться, но манжеты на запястьях держали крепко. Дорвавшееся до живой души пламя выедало моё нутро, оставляя после себя одержимую алчущую пустоту. Пустоту безумия. Безумия древнего бога.

Я провалился в бездну и вынырнул в уже знакомой и такой желанной комнате на изнанке сна меруанки. Брезжил между решёток окна мертвенно-серый свет, где-то неподалёку срывались капли с потолка. Так же передо мной стояла Древняя, только голова её склонилась на грудь, будто меруанка задремала. Тело зудело от пота, в глотке поселилась пустыня. Я сглотнул несколько раз, пытаясь смягчить сухость. Видение настолько выбило меня из колеи, что я запамятовал о мыслеречи и зачем-то заговорил в голос.

— Ты сказала… кгхм-кгхм… что хочешь освободить свой народ. Что эйгилль, — я бросил взгляд на перстень Альваро, — способен их пробудить. Но разве ты не видишь, что они больны? Безумие поглотило их души. Это уже не твои сородичи, а порождения Бездны в их оболочке…

Меруанка медленно подняла голову. В её глазах, совсем недавно лучащихся нежной голубизной, плескалось карминное пламя. Она открыла рот и начала безудержно смеяться, срываясь на разные голоса, среди которых я узнал Аделаиду, Белинду, Фриду, Лори, Атейна и десятки других людей, когда-либо встречавшихся мне по жизни. Лишённый возможности зажать уши, я зажмурился, чтобы хоть как-то отстраниться от этой какофонии, но, взвизгнув будто лопнувшая струна, она вдруг оборвалась.

«Что ты можешь знать о Бездне безумия, смертный⁈ — искажённым, пробирающим до дрожи голосом пророкотала в моей голове меруанка. — Далеко ли ты спускался в Глубины? Выходил ли ты своим ограниченным сознанием за пределы Явленного, где материя тоньше волоса, а время течёт одновременно во всех направлениях? Ты сидишь здесь, передо мной, отравленный ядом сомнений и не способный усмирить даже порождения собственного сознания».

Каждое слово её мыслеречи прессом вжимало меня в кресло, а пламя округлившихся глаз беспощадно жгло душу.

«Я чувствую в тебе Древнюю кровь, кровь Суламейна, — приблизилась ко мне меруанка. — Но в тебе нет и доли благородства и преданности моего ученика. Верни мне эйгилль, странник, и ступай на все четыре стороны. Мне больно видеть, как низко пал род человеческий».

— И поэтому ты решила выпустить из клетки этих тварей, твоих бывших сородичей, чтобы раз и навсегда очистить планету от недостойных людишек? — я вложил в голос побольше сарказма. — Похоже, души бедняжек Рейнхольм заразили тебя людскими пороками. Ведь обвинять других в своих собственных прегрешениях — это так по-человечески. Что бы сказал Ул-Заккар, принёсший себя в жертву во имя спасения своего народа, узнав, что возлюбленная попрала его завет и добровольно предалась безумию?

«Замолчи, жалкий червь! — нависла надо мной разъярённая Древняя. — Твой ничтожный рот не смеет произносить его имя, а твоя низкая душонка не стоит даже ногтя Ул-Заккара. Отдай эйгилль, или, клянусь его памятью, я разорву твоё сознание на куски и скормлю тварям Бездны».

Повеяло ледяным ветром, словно кто-то распахнул двери в морозную горную стужу вокруг особняка. Разом заиндевевшие плиты пола обожгли босые ступни. Я внутренне сжался, но продолжил делать хорошую мину при, что уж говорить, дрянной игре.

— Тем самым, что томятся под пирамидами? Боюсь, я слишком худосочный, и наваристый бульон из меня не выйдет.

«Кольцо!» — протянула ко мне руку меруанка.

— Я бы и рад осчастливить вас, госпожа Древняя, да только моё положение не очень способствует этому.

«Достаточно твоего согласия, глупец».

Так вот почему мастер Ульхем так долго расшаркивался передо мной. Вероятно, перстень можно получить лишь с согласия его нынешнего хозяина. Любопытно, насколько у меруанки достанет терпения?

— Вынужден вас огорчить, — я сделал удручённое лицо. — Эта безделица нужна мне самому. Она, видите ли, как-то связана с моим отцом. И расстанусь я с ней не раньше, нежели выясню подробности. Если вы способны удовлетворить мой интерес — возможно, мы придём к соглашению.

«У меня есть предложение получше, странник, — промурлыкала Древняя, гипнотизируя меня мерцающими глазами. — Тот груз, что ты носишь в себе с самого детства, что гложет червём твою душу и является безлунными ночами, ты ведь жаждешь его сбросить?»

Я внутренне напрягся, понимая, о чём говорит меруанка, но не ведая, к чему она клонит.

— Допустим.

«Отдай эйгилль — и я раскрою тебе имя, за которым ты бесплодно охотишься всю свою жизнь. Имя убийцы твоих родителей».

Меня бросило в пот, а по спине пробежала электроподобная волна.

— Откуда… тебе… знать? — протолкнул я слова сквозь комок в горле.

Заливистый журчащий смех заполонил пространство.

«Я ведь вернувшееся из пределов смерти божество, — насмешливо произнесла меруанка. — А у жизни нет секретов от своей второй половины».

— Не…

«Не торопись с ответом, странник, — прервала меня Древняя. — У нас впереди целая вечность. А чтобы ты не маялся скукой, оставлю тебе хорошую компанию. Думаю, вам есть о чём поговорить».

— Стой!

Крик разрывает пустоту.

В глазах темнеет.

Я слышу своё учащённое дыхание и гулкий стук сердца.

Прикосновение к руке. Холод. Жар.

Я невольно дёргаюсь и открываю глаза.

Мары родителей, склонившись надо мной, доверительно заглядывают в глаза. Кровь сочится из их глазниц и капает на мои руки и колени.

— Сынок, ты ведь хочешь отомстить за нас? — вкрадчиво сипит мама.

— Узнать имя убийцы и отправить его в Бездну, — тихо гремит отец.

Я сглатываю и медленно моргаю — единственный жест, доступный мне сейчас.

— Отдай ей эту безделушку, — окровавленной изломанной ладонью мама проводит по моим пальцам, не касаясь перстня.

— Она приведёт тебя прямиком к этому мерзавцу, — сжимает моё плечо отец.

От их близости меня трясёт и едва не выворачивает наизнанку. Я размыкаю непослушные губы и выдавливаю два слова:

— Пошли вон…

Раз за разом всплывая из болезненного забытья и открывая глаза, я видел перед собой их — истекающие кровью образы моих родителей. Безумная Древняя отыскала в моей душе ту самую рану и непрестанно давила на неё в надежде, что я стану сговорчивее.

— Тебе наплевать на нас⁈ — истерично визжало подобие мамы.

— Ты — неблагодарный мальчишка! — потрясая изуродованными руками, громыхал отец.

— Мы для тебя — пустое место⁈

— Ты никогда не любил нас!

Я кричал на них, велел заткнуться, но это их только раззадоривало. В итоге, измученный, выжатый до предела, я забывался в горячечном бредовом сне. А выныривая из него, сталкивался с молчаливыми взглядами проклятых химер, которые терзали душу почище словесных ударов. И спасения от них не было. Эти взгляды проникали сквозь закрытые веки, ввинчивались в оголённое сознание и сводили меня с ума. Час за часом. День за днём. Год за годом?..

«Одно слово — и ты свободен, — шелестел где-то рядом голос меруанки, и, мне чудилось, я чувствую влажную щекотку в ухе от прикосновения её раздвоенного языка. — У тебя будет то, к чему ты неистово стремился все эти годы. Ты ведь ради этого стал искателем — чтобы найти и покарать убийцу родителей. Ты поставил всё на эту карту, ты подчинил себя и свою жизнь долгу. Так неужели из-за мнимого благородства и навязанным извне принципам ты лишишь себя заслуженной награды?»

Поначалу я находил в себе силы и желчь отвечать на сладкоголосые посулы Древней. Я ставил под сомнение её заявления, обвинял в лукавстве и стремлении задурить мне голову, чтобы только заполучить вожделенное кольцо. Я убеждал самого себя, что безумная меруанка нагло лжёт и у неё нет ответа на мучающий меня вопрос. Чёрт возьми, она просидела в Тотервальде невесть сколько веков, прикованная непостижимым для меня образом к этому месту и вынужденная пожирать чужие души ради собственного выживания. Откуда ей знать о моих родителях⁈

«Милый Амадей, — с придыханием шептала Древняя голосом Белинды, — ты, верно, не придал значения моим словам о Древней крови, бурлящей в твоём аппетитном теле. Зря, мой дорогой, очень зря! А меж тем она связывает тебя с Суламейном — твоим предком и моим учеником, а через него — со мной. И, будь уверен, я могу расписать твою жизнь по минутам — от первого крика и до сегодняшнего дня. А чтобы ты не сомневался… Припоминаешь ту вульгарную девицу с татуировкой крыльев на спине, с которой ты стал мужчиной? О, ты думал, что она ангел и дарит тебе неземное блаженство! Или, может, напомнить тебе…»

— Довольно! — яростно, чтобы скрыть смущение, прохрипел я. — Если ты рассчитываешь впечатлить меня дешёвыми ярмарочными фокусами — не выйдет. Эти образы ты могла вытащить из моей головы. Но имени убийцы там нет, можешь не стараться.

Самодовольный раскатистый смех взорвался внутри черепной коробки, едва не вышибив меня из сознания.

«Если ты не можешь добраться до этого слоя, это не значит, что он отсутствует, — загадочно пропела меруанка. — Впрочем, я не настаиваю, мы ведь только начали».

И она исчезла из поля моего восприятия, оставив меня наедине с собственными мыслями и двумя осточертевшими до зубовного скрежета палачами. И ещё неизвестно, кто из них угробит меня раньше.

Мысли короедами подтачивали намерение во что бы то ни стало держаться и не позволить меруанке выпустить в мир полчище голодных обезумевших сородичей. Они утратили свою божественную суть, но сохранили способности, а значит, человечество будет обречено, и смерть — отнюдь не самая страшная участь. Я видел, что стало с Ул-Заккаром, я чувствовал на себе его алчущие липкие щупальца. Когда я задумываюсь, до каких глубин пали души Древних, меня пробирает озноб, а сердце сжимается, скованное призрачной рукой запредельной стужи. Отдать человечество на растерзание этим тварям⁈ Это даже не предательство… Это равносильно отречению от своей человеческой сути и естества. Обречь себя на муки совести здесь, а после вечно терзаться бестелесным призраком, выедающим собственное нутро, но не имеющим сил прервать эту агонию и получить желанное забвение. Если где-то и существует человек, способный вынести подобное, то это точно не я.

«А как же убийца родителей? — негодовала другая часть меня. — Ты решишься отказаться от того, за чем охотился всю сознательную жизнь? И, главное, простишь ли ты себя, оказавшись по Ту сторону? Свобода сновидящего — пугливая пташка. Достаточно малейшего сомнения или пятнышка на душе — и она упорхнёт навсегда. Готов ли ты поступиться собственной свободой ради спасения людишек, которые даже не узнают о твоём самопожертвовании?»

И я метался затравленным зверем, бился в кресле, пытаясь его опрокинуть, вгрызался в толстую кожу ремней и рычал от бессилия. Опустошённый и сломленный, я наконец тянулся рукой к Древней, и та с победоносной ухмылкой стягивала с пальца кольцо. А затем я пробуждался, весь в холодном липком поту, и понимал, что это был очередной кошмар — один из многих, но далеко не последний…

А когда бред и сны смешались настолько, что я перестал их различать и ощутил, как безумие приобняло рассудок, я решился. Обессиленным, но ещё не утратившим контроль сознанием отдал команду: уйти. Натянулись светоносные нити, связывающие мою душу с телом и миром, перед глазами стали мелькать образы далёкой, уже чуждой мне жизни. Они проносились всё быстрее и быстрее, как этикетки на конвейере, и с каждым витком я чувствовал необычайную лёгкость, наполнявшую моё существо. Мир отпускал ещё одну душу, отчалившую от его надёжной пристани в поисках новых вселенных и новых форм проявления.

Когда осталась последняя зыбкая нить, я потянулся к перстню, отливавшему платиной на пальце у человека, которым когда-то был я. От прикосновения очертания кольца подёрнулись дымкой и начали таять, впитываясь в мою призрачную руку.

«Прости, мама, прости, отец, — мысленно обратился я к химерам родителей, стоявшим подле кресла с моим сновиденным телом и тупо взиравшим на происходящие с ним метаморфозы. — Это мой выбор».

Подобие понимания промелькнуло в их налитых кровью выпученных глазах, и они вдруг сникли, словно смирились. Словно поняли и приняли, что иного выхода здесь быть не могло.

Последняя ниточка истончилась до размеров человеческого волоса, а перед моим взором распахивался усеянный звёздами коридор. Я уже было шагнул в него, когда громоподобный окрик меруанки дёрнул меня назад.

«Стой! Стой, проклятый отцеубийца!»

Почти истлевшая нить вмиг налилась силой, обретя крепость железного троса, и потащила меня обратно — в мир плоти и крови, в мир расплаты за содеянное.

Звёздный коридор схлопнулся.

Володе, без которого не только эта книга, но и я, как писатель, не состоялся бы.

Моей дорогой Лючии за ангельское терпение, безграничную веру и подлинную ведьминскую любовь.