Безумие Древних

Глава 17

Выспавшийся, в замечательном расположении духа, я бодро вышагивал по коридору в сторону лестницы. Время давно перевалило за полдень, так что я проспал никак не меньше девяти часов. Учитывая моё положение — несусветная роскошь. Тем не менее будить меня не стали, за что я был признателен хозяйке особняка.

— Доброе утро, мастер Харат, — застала меня врасплох изысканно одетая пожилая леди. — Как провели ночь? Надеюсь, вас не беспокоили?

Женщина стояла на балкончике, пытливо изучая меня сквозь стёкла фигурных очков на тонкой золотой цепочке. Благородный овал лица, хоть его и подточили годы, всё ещё сохранял свою аристократическую породистость. Пышные седые волосы, уложенные в высокую причёску, густые элегантные брови и длинный прямой нос привели бы в зависть многих светских львиц Рузанны, чей облик не мог похвастаться столь выразительными чертами.

В первое мгновение я подумал, что меня подводит зрение. Моргнул несколько раз, но женщина с едва различимой улыбкой продолжала стоять напротив. Древние боги! Это же та самая омерзительная старуха из моего сна! Выглядит моложе и не в пример ухоженнее, но я мог поклясться, что это она. Примечательная россыпь морщинок в уголках глаз, тонкая линия губ, слегка оттянутые мочки ушей. Но самое главное — алчущий с едва уловимой безуминкой взгляд, который я не спутаю ни с чем.

— Мастер Харат, вы в порядке? — обеспокоилась женщина. — У вас такое лицо, будто вы увидали нечто в высшей степени отвратительное. Надеюсь, у меня не съехал парик, — она принялась проверять свою причёску и делала это настолько нарочито-комично, что вывела меня из замешательства.

— Прошу меня простить, призраки сновидения не отпускают, — я постарался сгладить неловкость момента.

— Какие назойливые у вас призраки, — осуждающе покачала головой женщина и протянула руку. — Аделаида Рейнхольм, хозяйка этой скромной обители.

Я секунду колебался, глядя на её морщинистую, усеянную тяжёлыми перстнями кисть, однако манеры перевесили брезгливость и дурные воспоминания.

— Рад знакомству, госпожа Рейнхольм, — я едва коснулся губами руки, отметив ухоженность кожи и лёгкий аромат сандала.

— Просто Аделаида — отмахнулась хозяйка дома. — Не терплю излишней церемонности там, где можно её опустить. Надеюсь, вы не против, дорогой Амадей?

— Всецело одобряю, — слегка склонил голову я. — Общество и так полно условностей, так почему не облегчить себе жизнь хотя бы в своём собственном доме?

— Приятно встретить понимающего человека в этом захолустье, — просияла госпожа Рейнхольм, тут же по-свойски взяла меня под руку и повела вниз по лестнице. — Надеюсь, вы нагуляли во сне аппетит? Нас ждёт плотный завтрак.

В просторной светлой столовой с одним огромным окном и камином нас поджидал сервированный блюдами стол. Аромат печёных овощей, яичницы и бекона напомнил о том, как давно я не вкушал привычного завтрака.

— Вы не держите прислуги? — удивился я, помогая госпоже Рейнхольм устроиться за столом.

— В этом нет необходимости, дорогой Амадей, — заверила меня хозяйка дома, — Фрида прекрасно со всем справляется. Я, знаете ли, ценю уединённость Тотервальда и не собираюсь устраивать здесь проходной двор. А поднять клош или положить себе салат я, хвала Древним, ещё в состоянии.

С этими словами госпожа Рейнхольм открыла свою тарелку, на которой отливал румяной корочкой омлет, обильно посыпанный зеленью.

— Амадей, будьте так любезны наполнить наши бокалы, — указала на запотевшие кувшины Аделаида. — Негоже принимать пищу всухомятку.

Я разлил мутный карамельного цвета напиток, поднял свой бокал.

— За знакомство!

Аделаида изящно отсалютовала мне со своего места и пригубила напиток. Я последовал её примеру.

Прохладный вайценбок был превосходен. Ароматы банана и груши предвосхищали яркий вкус пшеничного солода и лёгкую кислинку. Что ещё нужно для правильного завтрака по-арсийски? Пожалуй, только подходящая закуска, которая на этом столе имелась в изобилии. Я отставил клош и принялся за омлет с сыром и беконом. Добавил свежих овощей, ложку фасоли, томлёной в томатном соусе, и маринованных грибов. Настоящий праздник для желудка!

— И не скучно вам здесь одной? — утолив первый голод, ненавязчиво поинтересовался я. — Горничная навряд удовлетворяет вашу потребность в общении.

Госпожа Рейнхольм смерила меня тяжёлым взглядом, но затем выражение её лица смягчилось.

— Не мелите ерунды, дорогой Амадей, — с напускной суровостью ответствовала хозяйка дома. — Вы сами предельно разборчивы в связях и не слишком-то нуждаетесь в обществе себе подобных, не так ли?

— Вы правы, но…

— Не нужно разыгрывать удивление, — осекла меня Аделаида. — Уверена, вы давным-давно догадались, что я имею некоторое отношение к вашей профессии. Тогда вам не нужно объяснять, почему я предпочитаю покой и затворничество бурному общественному подобию жизни. Моя настоящая жизнь — как и ваша — совсем в другом месте. За это и выпьем!

Я молча поддержал тост, ибо возразить мне было решительно нечего. Госпожа Рейнхольм читала в моём сердце как в распахнутой книге — или просто мы с нею так похожи?

— Ежели вы хотели узнать, живёт ли кто ещё в особняке, помимо меня и Фриды, — отхлебнув эля, продолжила Аделаида, — то так бы и спросили. Я ведь говорила, что в этом доме лишние светские ужимки ни к чему.

— Признаюсь, нелегко вот так сразу перестроиться, — улыбнулся я. — Привычка — вторая натура.

— Привыкайте, дорогой Амадей, привыкайте, — многозначительно добавила хозяйка дома. — Это в ваших же интересах. Так вот, — вернулась она к прежнему вопросу, — иногда меня навещает племянница. В данный момент она как раз гостит в Тотервальде, так что, уверена, вы скоро познакомитесь. Белинда прекрасно воспитана, её скромность уступает лишь её красоте. К тому же она талантливая сновидица. Думаю, вы отлично поладите.

Я подавился тостом и вынужден был покинуть стол, чтобы прокашляться. Если бы старушка лицезрела свою «скромную» племянницу в моём сегодняшнем сне — бедняжку хватил бы удар. Не ожидал от могущественной и загадочной Матери такой близорукости по отношению к собственной родственнице. Что ж, на каждого сновидца найдётся свой страж.

Я вернулся за стол. Аделаида строго оглядела меня и назидательно посоветовала:

— Чаще запивайте пищу, мой дорогой, не хватало ещё, чтобы вы скончались от пшеничного тоста за моим столом.

Я, признаться, так и не понял, пеклась хозяйка дома обо мне или о чистоте собственной столовой.

После мы пили чай в кабинете госпожи Рейнхольм, что расположился под самой крышей одной из башен особняка. Стрельчатое окно в стилистике пылающей готики сразу обращало на себя внимание. Орнамент в форме языков пламени в сочетании с витражной композицией пожара надолго приковал к себе мой взгляд. Окно выходило как раз на запад, и лучи закатного солнца, смешиваясь с архитектурным шедевром, творили подлинное волшебство. Пламя жило, играло, плясало, озаряя пространство кабинета. Ему вторило отражение на полу. Оба источника пламени, чудилось, слились в единый бушующий пожар — завораживающий и безопасный для наблюдателя. Я с головой утонул в этой фантасмагории и очнулся лишь под дребезжащий смех Аделаиды.

— Теперь и ваше сердце принадлежит Тотервальду, — загадочно проскрипела хозяйка дома. — Вы ещё спрашивали, не скучно ли мне здесь одной… Пожалуй, лучшего ответа не сыскать. Знаете, дорогой Амадей, я могу сидеть здесь часами, созерцая пляску огня. Она меня успокаивает и в некоторой степени примиряет с собственной судьбой.

Повеяло чем-то древним, чужим и до того леденяще-тоскливым, что даже танцующие языки пламени не могли заглушить это чувство. Я поёжился и пригубил ещё горячий чай.

— Почему вас называют Матерью? — задал я давно мучающий меня вопрос, чтобы хоть как-то разогнать гнетущую атмосферу.

Аделаида, будто не расслышав вопроса, замерла в кресле с отсутствующим взглядом. Я уже стал беспокоиться, как вдруг она заговорила — тихо, с едва прорывающейся хрипотцой.

— Потому что все они — мои дети, каждого я люблю, о каждом пекусь. Они все здесь, — Аделаида дотронулась до медальона в центре груди, — всех я чувствую, всех вижу так же отчётливо, как сейчас вас: их чаянья, заботы, страхи, радости… Вместе с ними я радуюсь и ликую, печалюсь и страдаю, прихожу в ярость или впадаю в уныние. А когда кто-либо уходит, — она возвела глаза наверх, — моё сердце разрывается от утраты. Признайтесь, дорогой Амадей, — хозяйка дома лукаво, но с затаённой грустью посмотрела на меня, — вы едва ли рассчитывали застать здесь такое тщедушное существо, как я. Властную жестокосердную мегеру, паучиху-интриганку — да кого угодно, только не выжившую из ума старуху, которая твердит о любви к нищим, убийцам и продажным девкам.

— Откровенно говоря, я вообще плохо представлял себе образ серой королевы Цвейта, — я ковырнул вилкой кусочек шоколадного пудинга. — Если сложить всё, что о вас судачат, получится эдакое чудовище Франкенштейна — уродливое, противоречивое и совершенно нежизнеспособное.

— Человек всегда пытается втиснуть непонятное в привычные для себя рамки, — снисходительно заметила госпожа Рейнхольм, — это, знаете ли, спасает от страха неизвестности. Не нужно осуждать людей за их ограниченность, дорогой Амадей, кто-то ведь должен поддерживать устойчивость этого мира, чтобы таким, как мы с вами, было куда вернуться после ночных странствий.

Я усмехнулся, вспомнив философские сентенции телепата.

— Знаете, это впервые, когда подобного рода разговоры не вызывают у меня чувства досадной неловкости.

— Погостите ещё немного в Тотервальде — сами станете сбрендившим философом, — хихикнула Аделаида.

— Упаси Древние! — отшатнулся я в притворном ужасе. — Кстати, о цели моего приезда…

— О нет, — остановила меня жестом хозяйка дома. — Не позволю вам испортить такой прекрасный день деловыми пустяками. Они меня утомляют сверх всякой меры. А я и так позволила себе поддаться мечтательной меланхолии в вашем обществе.

— Прискорбно, что я так влияю на вас.

— Это комплимент, дорогой Амадей, — стрельнула глазами хозяйка дома. — Найдите Белинду и прогуляйтесь по парку, здешний горный воздух весьма благоприятен для расшалившихся нервов. А завтра на свежую голову обсудим наше маленькое дельце. Вы ведь никуда не торопитесь?

Хороший вопрос, на который я бы и сам не прочь получить ответ. Насторожила утвердительная интонация, с которой Аделаида произнесла его, будто моё длительное пребывание в особняке — дело решённое и не требующее обсуждений.

— Благодарю за чудесный завтрак и не менее чарующую компанию, — поднялся я из-за стола. — Пожалуй, воспользуюсь вашим предложением и разомну ноги.

— Бессовестный льстец, — отмахнулась хозяйка дома, но было видно, что комплимент ей приятен. — Ступайте, молодая кровь требует движения, от этого она становится ещё слаще.

Я не придал значения последней фразе госпожи Рейнхольм, списав её на эксцентричное чувство юмора пожилой сновидицы. Кто знает, просиди я сам в этой глуши столько лет, не стал бы похож на сбрендившего угрюмого старикашку, с серьёзным лицом отпускающего сальные шуточки?

Уже разворачиваясь, я боковым зрением уловил странное движение, будто госпожа Рейнхольм плотоядно облизнулась. Перед глазами встала приснопамятная старуха из сна: пунцовый язык, больше смахивающий на упитанного слизня, то и дело вываливался из приоткрытого рта. Я вздрогнул, усилием воли отогнал тошнотворный образ и поспешно вышел из кабинета.

У покоев меня поджидал сюрприз в образе госпожи Белинды. Роскошное вечернее платье с глубоким декольте хоть и было мало уместным в этой обстановке, всё же приковывало взгляд к выдающимся формам гетеры. Собранные в высокую причёску волосы открывали длинную шею, подчёркнутую элегантным колье из насыщенно-синих сапфиров в белом золоте. Всё это великолепие дополнял вечерний макияж — яркий, но не вызывающий.

Я внутренне собрался, приготовившись отражать очередные попытки гетеры склонить меня к любовным утехам, однако выражение её лица ввело меня в недоумение. Белинда кусала губы, теребила манжеты и то и дело бросала тревожные взгляды мне за спину.

— Нам нужно поговорить, — пролепетала она и, едва я распахнул дверь, влетела в комнату.

Задвинула защёлку, но так и осталась стоять у двери, дожидаясь, пока я усядусь в кресло. На лице гетеры проступал лихорадочный румянец, а в глазах колыхалось беспокойство. Полноте, та ли это женщина, что накануне ночью, не терзаясь сомнениями, вскочила на меня подобно заправской наезднице?

— Госпожа Белинда, я весь внимание, — сгорая от любопытства, начал я беседу.

— Вам нужно покинуть Тотервальд, — срывающимся голосом произнесла гетера. — Немедленно!

Вот так поворот!

— Позвольте узнать, с чем связано это, надо полагать, требование? — поднял я брови.

— Вам грозит опасность, — выпучив глаза, громко зашептала Белинда, — неужели не видите⁈

Играет чертовски убедительно, усмехнулся я.

— И кто же, с вашего позволения, угрожает мне в поместье вашей тётушки?

— Она мне не тётка! — выпалила гетера, но тут же испуганно зажала ладонью рот. Оглянулась на дверь и, помедлив, продолжила дрожащим от волнения голосом: — Вы представить себе не можете, кто она такая! Она чудовище! Самая настоящая тварь из Бездны!

Подобное заявление племянницы госпожи Рейнхольм порядком обескуражило меня. Признаюсь, я начал опасаться за её душевное самочувствие.

— Дорогая Белинда, вам не дурно? — Я поднялся навстречу гетере.

— Не подходите! — взвизгнула та и отступила назад, уткнувшись спиной в дверь. — Если старуха узнает, что я к вам приходила, она меня убьёт!

— Успокойтесь, — как можно мягче проговорил я, — здесь вам ничто не угрожает. Я не дам вас в обиду. Но для этого мне нужно знать, что в этом доме происходит.

Шаг за шагом я медленно приближался к Белинде, неся какую-то чепуху для отвлечения внимания и попутно воздействуя на неё псевдозвуком [1]. Гетера притихла и словно погрузилась в полудрёму. Сблизившись, я прикоснулся к ней и едва не отдёрнул руку — ладонь Белинды была горячей. Неестественно горячей.

— Древние угодники, да вы вся горите! — обеспокоился я. — Вам не здоровится?

— Пустое, — тихо произнесла она, — скоро утихнет.

— Проводить вас до покоев?

— Не стоит, — гетера мягко, но уверенно высвободила кисть, потупилась и, развернувшись, завозилась с защёлкой.

Та не поддавалась, Белинду всю колотило, будто в приступе лихорадки. Наконец совладав с замком, она резко распахнула дверь и вихрем унеслась из комнаты, бросив на прощание:

— Убирайтесь отсюда!

«Вот так номер…» — недоумевал я, принюхиваясь к шлейфу духов гетеры: вызывающе приторный аромат с яркими нотами восточных пряностей на миг перенёс меня в пустыню — знойную и обжигающую, как и сама хозяйка этих духов.

Я ни коем разе не принимал имевшую место беседу за чистую монету. Как бы натуралистично ни выглядело поведение Белинды — лихорадочный румянец, срывающийся от волнения голос, округлившиеся от испуга глаза, — я понимал, с кем имею дело. Гетеры — прирождённые актрисы, они меняют личины с такой же лёгкостью, как светские модницы — платья. И ты никогда не сможешь понять, кто перед тобой, если она сама этого не захочет. А самое потрясающее, что этой способностью гетеры прекрасно владеют не только во сне, но и наяву.

Безусловно, я не знал истинных отношений госпожи Рейнхольм с племянницей, но, судя по беседе за завтраком, Аделаида очень тепло относилась к ней. Отчего же Белинда назвала тётку чудовищем? Да ещё и добавила, что та её прикончит, если узнает, что мы встречались. Не сама ли хозяйка поместья не ранее как четверть часа назад рекомендовала мне прогуляться с Белиндой по парку? Всемогущие Древние, для полного счастья мне не хватало только оказаться в эпицентре чужих семейных дрязг! Особенно между двумя особами прекрасного пола.

Надев пальто и прихватив Апату, я тем не менее последовал совету госпожи Рейнхольм и спустился вниз. В прихожей никого не было, я толкнул дверь и вышел в бодрящий морозный вечер. Солнце уже скрылось за снежными отрогами гор, залив на прощанье небо лужицей багрянца, постепенно переходящего в лиловый, а затем и фиолетовый оттенок. Вековые ели на фоне всей этой цветастой мистерии выглядели пришельцами из других миров, вынырнувшими из портала величиною с небесный купол. Будто я сплю и мне вздумалось посетить один из причудливых уголков мироздания, где царствует коллективный разум вековечных лесов. Кстати, о сне…

Быстрым шагом я пересёк аллею и приблизился к железной ограде высотой в два человеческих роста. Сквозь прутья с облупившейся зелёной краской я лицезрел точно такой же спокойный тихий вечер, какой окружал меня на территории поместья. Впрочем, это могло быть наведённой иллюзией. Я потянул на себя калитку. В стылой предвечерней тишине пронзительный скрип несмазанных петель прозвучал угрожающе, будто передо мной распахивались те самые циклопические врата в глубины памяти кольца Альваро.

Непроизвольным движением я вытащил из внутреннего кармана перстень и надел на средний палец левой руки. Тут же в пальце возникла приятная пульсация, которая постепенно расходилась по телу тягучей волной удовольствия. Иногда сознание даёт нам подсказки, смысл и польза которых открываются гораздо позже. Главное, уметь воспринимать его знаки и не препятствовать телу следовать им.

Я встал в открывшемся проёме, внимательно оглядывая пейзаж и сличая его с обстановкой по эту сторону ограды. То же затухающее сизо-лиловое небо, то же отсутствие ветра и снегопада, одинаковой высоты снежный покров. Решительно ничто не указывало на то, что это разные пространства, объединённые неумелой рукой сновидца-дилетанта. Но ведь я прекрасно помнил, как утихла вчера метель, стоило мне ступить на территорию поместья. Конечно, я едва держался на ногах от усталости и всё время норовил соскользнуть в дрёму, но разительную смену погоды зафиксировал чётко.

Я вышел за ограду, прошёлся до сосновой рощицы, которую мы вчера пересекали в потёмках при свете фонарей, тщательно осмотрел снежный покров. Нечего было и надеяться, что вчерашняя буря оставит хоть какие-то следы, но я хотел удостовериться лично. Не отыскав ничего подозрительного или хотя бы занимательного, я вернулся к ограде. Потоптался ещё пару минут, осматриваясь, а затем уверенно зашагал в сторону особняка.

Перед крыльцом я остановился, порылся в карманах пальто и, выудив мелкую монету, щелчком отправил её в воздух. Медный кругляш подлетел на высоту нескольких ярдов, а затем, так же вращаясь, опустился в подставленную ладонь. Никаких странностей в его полёте я не отметил, что, впрочем, ещё ни о чём не говорило. Так, первая проверка реальности. Если я и оказался незаметно для себя втянут в сновидение, то такой банальный трюк вряд ли сработает. И всё же лишним не будет. Что ж, пока причин сомневаться в том, что я бодрствую, не было. Что не давало гарантий на то, что вскоре таковые не появятся.

Ужинал я в одиночестве, не считая Фриду, которая иногда объявлялась, чтобы забрать пустое блюдо либо подлить эля. Движения её были скупы и точны, как разрезы хирурга, а выражение лица — совершенно бесстрастным. Наконец-то я смог рассмотреть горничную, и мои подозрения оправдались: она как две капли воды походила на девчушку, посетившую мой сон в заброшенной хибаре Арчи. Вот и замкнулся круг. Понять бы ещё, что сие значит… Аделаида и Белинда хотя бы были сновидицами, и далеко не последними, в чём я успел неоднократно убедиться. Но Фрида… Я совершенно не ощущал в ней эманаций, характерных для людей моей профессии или хотя бы имеющих задатки к сновиденному ремеслу. И это не давало мне покоя весь вечер…

Видимо, прочитав в моих глазах вопрос, но трактовав его по-своему, нелюдимая горничная всё же снизошла до ответа.

— Госпожа Аделаида велела не беспокоить её, сказала, вы вполне справитесь с ужином в одиночку.

Надо признать, отсутствие за столом госпожи Рейнхольм волновало меня сейчас меньше всего.

— А что же госпожа Белинда? — спросил я первое, что пришло в голову, чтобы хоть как-то поддержать неожиданно завязавшуюся беседу.

— Госпожа Белинда изволила сегодня ужинать в своих покоях, — сухо ответила горничная.

— Весьма прискорбно, — вздохнул я. — Она хорошо себя чувствует?

Фрида смерила меня укоризненным взглядом, будто я поинтересовался фасоном пеньюара, в котором молодая госпожа расхаживает по утрам в будуаре.

— Учитывая её положение, вполне удовлетворительно.

Горничная поняла, что сболтнула лишнее, засуетилась у стола, собирая посуду, и заспешила к выходу. Соскользнув с пустой тарелки, звякнула о паркет вилка.

— Позвольте вам помочь. — Я поднялся, подобрал упавший прибор и аккуратно пристроил его на тарелку в руках Фриды. И, не дожидаясь реакции горничной, тут же спросил: — Не подскажете, где располагаются покои госпожи Белинды? Хочу её проведать и убедиться, что с ней всё в порядке. Во время нашей последней встречи она была на редкость бледна.

Фрида будто не расслышала вопрос, уставившись на перстень Альваро на моей руке. На мгновение показалось, что в глубине её равнодушных глаз мелькнули алчные всполохи. Впрочем, она тут же пришла в себя и, поджав губы, хмуро посмотрела на меня.

— Боюсь, сейчас это невозможно.

— Отчего же? — Я вскинул брови, продолжая играть заботливого простака. — Я кое-что смыслю в целительстве и, вполне вероятно, смогу быть полезен госпоже.

— Только не во время обострения болезни, — стояла на своём горничная. — Сейчас ваша помощь сделает только хуже.

— Могу я поинтересоваться диагнозом госпожи Белинды? — продолжал напирать я, отчего-то вдруг посчитав эти сведения важными для себя.

Фрида несколько секунд пристально всматривалась в меня, словно оценивала, можно ли раскрыть незнакомцу столь интимные сведения.

— Гипнозия, — как ножом резанул её ответ, и, пока я пытался осмыслить услышанное, горничная скрылась за дверью.

Чай я допивал в полном одиночестве и давящей колючей тишине. Будто сам дом спешил поскорее выдворить чужака, проникшего в святая святых его хозяев. Ответ горничной — всего одно слово — поверг меня в шок, сменившийся опустошением и подавленностью. Будто гипнозия постучалась в мою дверь, а не к этой бедняжке Белинде.

«Бич сновидцев», пожалуй, единственное явление, способное вызывать подлинное сочувствие у коллег по цеху. Каждый из нас даже если не показывает, то подспудно боится подобной участи, почитая за благо покинуть оболочку, нежели попасть в лапы этого страшного недуга. По этой причине почти все знакомые мне сновидящие охотно жертвовали средства на содержание лечебниц для пострадавших коллег, видимо, полагая, что таким образом откупаются от злосчастного рока. И хотя жизнь не единожды опровергала эти чаяния, они упорно предпочитали не замечать несоответствия и щедро спонсировали специализированные учреждения для больных гипнозией. Вносил свой вклад и я, но совершенно по другим причинам.

До сих пор помню одно из своих первых дел, когда я вышел на след серийного убийцы детей. Им оказался мастер Фардос — человек, который был мне больше чем просто наставник. Он не только учил нас сновиденному ремеслу, о нет, он радел за каждого студента так, словно мы были его внезапно обретёнными детьми, коих мастеру не подарила жизнь. Он вкладывал в каждого из нас частицу своей души, свято веря, что нам уготованы великие судьбы. Когда я настиг Фардоса, он сидел, прижавшись спиной к лачуге в подворотне Нижнего города. Сидел прямо в грязи, ничуть не заботясь о своём дорогом костюме, и качал на руках запелёнатого младенца. Как оказалось — бездыханного. На мой полный боли и недоумения вопрос «зачем?» учитель спокойно ответил: «Амадей, они сами приходят ко мне во сне и просят избавить от этого жалкого бытия. Как я могу отказать этим невинным душам?». Впоследствии выяснилось, что мастер Фардос уже долгое время страдал гипнозическим расстройством, но благодаря замкнутому образу жизни и покладистому нраву это не бросалось в глаза. До тех пор, пока он не начал исполнять свою чудовищную миссию. Когда гипнозия овладевает близким тебе человеком и ты становишься свидетелем глубины его падения — это действует почище этических норм или страха за собственную шкуру. В тот день я поклялся, что сделаю всё возможное, чтобы оградить общество от своих помутившихся сознанием коллег, а их самих — от участи мастера Фардоса.

Как в тумане я поднялся на второй этаж и поплёлся в свои покои. Портреты женщин из галереи, мнилось, шушукались за моей спиной, но мне было не до них. Причины недавней эксцентричной выходки Белинды оказались совершенно из другой области, нежели я полагал. И это ошибочное суждение было, увы, не из тех, которым радуешься, несмотря на уязвлённое самомнение. Но какого Древнего Аделаида позволяет племяннице расхаживать на свободе? Сегодня та просто закатит истерику, а завтра состояние ухудшится, и может случиться что угодно — с её-то даром гетеры. Госпожа Рейнхольм упоминала, что Белинда изредка навещает её. Возможно, это происходит в период ремиссии, но в любом случае необходим регулярный присмотр, который хозяйка дома, при всём её влиянии, в одиночку обеспечить не в состоянии. Неужели она не осознаёт риски? Или считает, что ситуация полностью под её контролем? Проклятье! Надо будет завтра поговорить с ней.

Я в глухом раздражении толкнул дверь и шагнул в комнату — да так и замер, холодея.

Примечания

[1] Псевдозвук — внутреннее звучание человека без использования физиологических органов речи.