Безумие Древних

Глава 18

На месте спального ложа с балдахином стояла ржавая металлическая кровать с облупившейся белой краской. На грязном дырявом матрасе, поджав колени к груди, сидела Белинда. Её запястья и лодыжки окольцовывали массивные браслеты, от которых тянулись цепи к четырём внушительным скобам, вмонтированным в стену. Сухие, словно выцветшие волосы закрывали лицо. Обняв руками худосочные коленки, гетера раскачивалась, тихо подвывая. Ей вторили цепи и пружины кровати, образуя самое чудовищное на моей памяти музыкальное трио.

С трудом передвигая одеревеневшие ноги, я шагнул к кровати.

Звуки оборвались, будто незримый дирижёр дал соответствующую команду.

— Белинда, — растерянно проговорил я, — что, во имя всех Древних, здесь происходит?

Молчание.

Уткнувшись головой в колени, гетера застыла, точно восковая кукла из столичного музея живых манекенов. Даже плечи не вздымались в такт дыханию. Это совершенно вывело меня из себя: в несколько шагов я преодолел разделявшее нас расстояние и потянулся к плечу Белинды.

Лязгнули цепи, и тут же тяжёлый браслет врезался в мою руку.

— Про-о-очь! — резануло по ушам исступлённым нечеловеческим воплем.

Я отпрянул, потирая ушибленную кисть. Гетера вперилась в меня безумными, едва не вылезающими из орбит глазами. Сосуды лопнули, заполнив белок размытой алой мутью, зрачки расширились до размеров радужки.

Я попятился. Вместо спасительной рукояти Апаты пальцы нащупали пустоту. Боковым зрением я углядел свою трость, торчащую из подставки слева у стены. Как неудачно! Могу не успеть. А длины цепей вполне хватит, чтобы настигнуть меня на этом расстоянии. Что ж, остаётся единственный вариант: выход из комнаты. Дверь я закрыть не успел, и это было как нельзя кстати.

Осторожный шаг спиной вперёд. Плавный, аккуратный, чтобы не спровоцировать наблюдающее за мной исчадие Бездны в человеческом обличье. Зрительный контакт! Как бы ни хотелось отвести взгляд от этого кошмарного зрелища, я лишь сильнее выпучил глаза. И сделал ещё один шажочек — небольшой, но приближающий спасительный порог. Я отвёл руку назад, щупая пространство. Дверца, родимая, ну где же ты⁈

Пальцы нащупали прохладный металл ручки. А в следующий момент я уткнулся спиной в массивную дубовую дверь. Которая, Древние бы её побрали, почему-то оказалась запертой! Так, спокойно, Амадей, сейчас мы повернём ручку, и вожделенный проход откроется. Главное, держать себя в руках и не давать гетере повода для атаки…

Проклятая ручка ни в какую не поддавалась. От внутреннего напряжения на лбу выступила испарина, а руки постоянно соскальзывали с полированного металла. Древнее дерьмо! Белинда словно понимала моё положение. Её некогда полные, правильной формы губы, напоминавшие теперь упитанных лиловых слизней, растянулись в торжественном оскале. Чернота напрочь заволокла глаза, превратив их в пульсирующие сгустки мрака. Продолжая вскрывать меня взглядом, гетера села на корточки и принялась шумно нюхать воздух.

Руки неистово дёргали ручку двери, глаза гипнотизировали спятившую Белинду, а я лихорадочно перебирал в голове варианты, как выйти из положения. Желательно живым и по возможности с наименьшим ущербом для здоровья. На периферии сознания что-то зудело — неуловимое и в то же время навязчивое ощущение, словно я что-то упускаю, будто смотрю не в ту сторону. Я «вгляделся» в этот зудящий сгусток, и он тут же начал обретать очертания и плотность.

«Кровать! — вспыхнуло в сознании. — Скобы в стене! Облупившаяся побелка!»

Озарение вот-вот должно было всплыть на поверхность и облечься в конкретные образы…

Гетера прыгнула.

Звякнули цепи, скрипнула кровать, я инстинктивно бросился на пол. Глухой удар сверху и одновременно вспышка боли в голове. Мир свернулся в трубочку и скрылся в подступающей волне черноты.

Очнулся я от ноющей боли. Что-то твёрдое и горячее упиралось в темечко, правую руку я совершенно не чувствовал. Кряхтя и упираясь в пол левой рукой, я сел и прислонился к стене. Прохлада камня, пробиваясь сквозь обои и штукатурку, приятно холодила. Я начал разминать правую руку, которую, судя по всему, отлежал, пока валялся без сознания.

«Гетера!» — молнией ударила мысль, на мгновение пригасив тупую боль в затылке.

Я поднял отяжелевшую голову, осматриваясь. Дверь закрыта, кровать с балдахином на своём месте… Секунд десять я отупело пялился на резко сменившуюся обстановку, а затем начал ругаться, не выбирая выражений, костеря себя и свою несообразительность. Какой же я идиот! Конечно, это был сон! Никто не сумел бы столь быстро и кардинально сменить интерьер в покоях, а затем вернуть прежнюю обстановку. Вот что подспудно смущало меня во время последней встречи с Белиндой, и всё же я поддался её наваждению и позволил задурить себе голову.

Ярость придала сил, я поднялся и поковылял к туалетному закутку. Смочил холодной водой полотенце и приложил к саднящему затылку. Отнял, проверяя: кровь не идёт — уже хорошо. Добрался до кровати и не раздеваясь рухнул прямо на покрывало — так паршиво я не чувствовал себя с той ночи, когда мастер Ульхем вознамерился покончить со мной руками Лори. Древние, ведь это было всего ночь назад, а кажется, что минула целая вечность…

Вместе с влажной прохладой полотенца в голову закрадывались новые вопросы. Белинда — однозначно гетера и навести на меня морок, да ещё так умело, точно не смогла бы. Мастеру Ульхему такое, пожалуй, под силу, но, хвала Древним, дорога в Тотервальд мистификатору, похоже, была заказана. Значит, меня затянули в сон гораздо раньше, вот только когда?.. Когда я был излишне беспечен либо пребывал в благоприятном для такого трюка состоянии? Вспомнилось, как меня сморило в карете по дороге в поместье; как я тёр снегом лицо и шею, лишь бы не лишиться чувств от усталости, когда шагали по аллее; моя первая сумбурная ночь в Тотервальде; и наконец заявление о гипнозии госпожи Белинды, которым огорошила меня сегодня за ужином горничная. Чёрт, слишком много набиралось удобных случаев! С другой стороны, среди известных мне постояльцев Тотервальда не было ни одного мистификатора, чтобы провернуть этот фокус. Одно из трёх. Либо госпожа Рейнхольм обладала более широким сновидческим диапазоном, либо лгала насчёт присутствия в особняке кого-либо помимо неё, племянницы и горничной, либо… Фрида… Я так и не сумел разглядеть в ней проблесков сновиденного дара, что, впрочем, не говорило о его отсутствии. Юная барышня вполне могла оказаться талантливым мистификатором, а такому пустить пыль в глаза — всё равно что поправить причёску.

Вопросов к Аделаиде (а подозревал я прежде всего хозяйку дома) накопилось в избытке. Что ж, попробую проснуться и задать их ей лично. А заодно погляжу, как пресловутая Мать выглядит на самом деле.

Я смежил веки и дал себе команду проснуться в явном мире.

Открыл глаза.

Всё те же желтоватые отсветы на шторах, всё то же потрескивание поленьев в утробе камина, всё тот же сон…

Я снова зажмурился с намерением всплыть из чужого сна.

И вновь меня встретило знакомое убранство покоев Тотервальда — один в один, как до этого.

Опасение, что я внезапно утратил свои навыки, выглядело безосновательным. А значит, хозяин или, скорее, хозяйка сна не хочет меня выпускать. Если предположить, что за всем этим стоит госпожа Рейнхольм, то, во имя всех Древних, зачем ей понадобилось запирать меня в её собственном сне? Чтобы, выслушав её деловое предложение, я тотчас же не сбежал из поместья? Или сделался более сговорчивым и принял её условия? Что же такого старая ведьма хочет мне предложить, если решила так подстраховаться?..

В затылке заломило, и я перевернулся на бок, прижимая мокрое полотенце к ушибленному месту.

Сбежать из этого сна, судя по всему, не выйдет, и это не вопрос личной силы. Конечно, будь я боевым сновидцем, попытался бы пробить брешь в ткани сновидения, но, увы, подобными ресурсами, равно как и способностями я не обладал. И тот, кто заманил меня в эту ловушку, прекрасно об этом осведомлён.

Позвать на помощь Рарога? Дубль спас мне жизнь, вытащив из западни Ульхема. Но там рядом со мной находился Лори — хозяин сна, — и, выбив его в явное, Рарог уничтожил сковывающие меня путы. Мой подопечный даже не сопротивлялся, хотя, будь иначе, финал вышел бы ровно таким же. С обитателями Тотервальда, в особенности госпожой Рейнхольм, этот номер, увы, не пройдёт.

А раз так, я займусь тем, что лучше всего умею и в чём, судя по внушительному послужному списку и рекомендациям знатных семей Рузанны, преуспел как никто другой.

«Хочешь узнать секреты сна — нырни в него поглубже, — поучал нас престарелый мастер Фардос, лукаво подмигивая и тихонько посмеиваясь над смущёнными рожами студиозусов кафедры сыска. — Вы, подобно дотошному прозектору, должны вскрыть тушку сновидения и тщательнейшим образом изучить его изнанку. Поверьте, вы узнаете много прелюбопытного о самом сне и его хозяине. И, при должном уровне навыка и доле везения, сможете взять его под контроль».

Помещение, в котором я проснулся, напоминало мои покои в Тотервальде — идеальный на вид квадрат десять на десять шагов. На этом сходство заканчивалось. Облупившиеся стены с дорожками глубоких борозд, словно здесь держали крупного представителя семейства кошачьих. Просевшие доски пола, усеянные обвалившейся штукатуркой и кирпичным крошевом, жалобно скрипели при каждом шаге. Комната была совершенно пустой, за исключением привинченной к полу железной кровати, стоявшей аккурат на месте шикарного ложе с балдахином. На этот раз кровать пустовала, лишь прохудившийся, в бурых подтёках матрас, ржавая цепь да вырванная с мясом скоба из стены напоминали о бывшем хозяине этого скорбного ложа.

Древние силы, что это за место?

Понимая, что здесь ответов не найду, я пересёк комнату и толкнул покосившуюся деревянную дверь с заслонкой смотрового окна сверху. За дверью потянулась влево кишка коридора. Обшарпанные с зияющим нутром стены, мерещилось, сжимаются с каждым шагом. Я осторожно ступал по мутным лужам, предварительно прощупывая дно тростью — не хватало ещё наступить на острый камень или торчавший из деревяшки гвоздь. Время от времени с потолка срывались капли и с оглушительным бульком вторгались в грязно-серую муть.

Из ближайшего проёма коридор заполнял жидкий рассеянный свет, позволяя хоть как-то ориентироваться в этой обители разрухи, сырости и запустения. Походя я заглянул в помещение, дверь которого была сорвана с петель и притулилась к единственному окну, забранному толстыми прутьями решётки. В центре комнаты стояла уже знакомая мне железная кровать, только изрядно покорёженная, с порванной пружинной сеткой. Видать, тот, кто её занимал, страдал бессонницей и в отместку решил отыграться на ни в чём не повинной кровати. Здесь ничего занимательного я также не обнаружил, поэтому, не заходя внутрь, зашагал дальше по коридору.

Промежутки между падающими каплями заполнял какой-то странный звук, похожий на гул от включённого парогенератора. Звук периодически срывался на всхрип, затихал на время, а затем снова продолжал своё монотонное брюзжание. Я щёлкнул наудачу пальцами, пытаясь осветить эту мрачную неуютную каверну. Сырая, провонявшая гнилью и плесенью утроба в ответ лишь осклабилась дырами в потолке да зияющими проёмами комнат. Я особо и не надеялся, что сходу смогу взять под контроль чужой сон, но попытаться стоило. Блуждать в полумраке по этому пристанищу застывшей безысходности не то удовольствие, которое хочется продлить.

Сновиденная изнанка особняка госпожи Рейнхольм определённо походила на заброшенную богадельню или даже доллгауз [1]. Благо призраки бывших постояльцев не торопились встречать меня с распростёртыми объятиями. Впрочем, ещё не вечер. Я пока сам не знал, что конкретно ищу. Ключи к разгадке сна могли оказаться чем угодно, но пока я не наткнусь на них, гадать смысла не было. Ещё где-то здесь блуждал страж сновидения, которого опытные сновидцы оставляют специально для таких непрошенных визитёров, как я. В том, что Аделаида озаботилась защитой, сомневаться не приходилось, так что бродить здесь ротозеем-экскурсантом чревато скорыми неприятностями.

Я поравнялся с дверьми, из-за которых доносилось загадочное гудение. Видят Древние, меньше всего мне хотелось познакомиться с его источником, но пройти мимо я не мог. Взял наперевес Апату и, готовый нанести стремительный укол, толкнул приоткрытую дверь.

Центр комнаты занимало громоздкое кресло-транквилизатор. И оно не пустовало. Скованный по рукам и ногам специальными манжетами, перехваченный на груди толстым кожаным ремнём, с надетым на голову деревянным шлемом в кресле восседал человек, судя по крупной фигуре — мужчина. Он нёс какую-то околесицу, монотонно бубня и время от времени всхрапывая. Его руки мелко подрагивали будто в унисон к бессвязному бормотанию. В очередной раз дёрнувшись и всхрапнув, мужчина затих. Я медленно приблизился, чтобы рассмотреть детали.

«Страж?» — прикинул я, обходя кресло по кругу и держа трость наготове.

Судя по тому, что от человека исходили волны страха и безумия, навряд ли. Но следует быть осмотрительным, кто знает, что могло прийти в голову отшельнице-телепату, подмявшей под себя весь теневой Цвейт.

Мужчина вскинулся, пытаясь освободиться из плена кресла. Стукнули деревянные ножки, заскрипели, натягиваясь, кожаные ремни. Вздулись вены на предплечьях и шее, но бездушный механизм выстоял. Второй рывок. Третий. Осознав, что его попытки тщетны, человек завопил — истошно, душераздирающе, вложив в крик всю боль и ужас обречённого, но не сломленного существа.

Волосы на моей голове зашевелились, и, не дожидаясь кульминации этого чудовищного представления, я поспешил покинуть помещение. Захлопнул дверь и ещё некоторое время стоял рядом, прислушиваясь. Дребезжание и вопли стали тише и вскоре вернулись к первоначальному состоянию неразборчивого бормотания. Утерев выступивший на лбу пот, я с облегчением двинулся дальше.

Вне сомнений, я находился в психиатрической лечебнице. Вот, значит, что скрывается под вычурностью и лоском Тотервальда. Приют для душевнобольных, а госпожа Рейнхольм, надо полагать, его главврач? А если дело не в ней, а в несчастной Белинде? Может, хозяйкой сна была вовсе не Аделаида, а её захваченная гипнозией племянница. Не скажу, что эта мысль меня утешила, но всё же иметь дело с сознанием гетеры, пускай и лишившейся разума, чревато меньшими хлопотами, нежели с расчётливой маститой телепаткой.

Тем временем я вышел в холл, по правой стороне которого змеилась лестница. Как раз по её не в пример более симпатичному отражению я давеча спускался в столовую и поднимался в кабинет хозяйки особняка. Я застыл, осенённый внезапной догадкой. Ну конечно! Кабинет госпожи Рейнхольм — святая святых Тотервальда в первичном сне. Если остановиться на гипотезе, что именно Аделаида — хозяйка сна, то ключ к нему с большой вероятностью может находиться в отражении её кабинета. За неимением других идей стоило проверить эту, поэтому я решительно зашагал вверх по лестнице.

Помещение на месте кабинета хозяйки дома встретило меня рядами стеллажей и шкафами с множеством мелких ящичков. Я прошёлся вдоль полок, где под слоем пыли стройными рядами стояли раздутые от бумаг папки. Похоже, здесь располагался архив, а значит, можно поискать документы, способные пролить хоть немного света на историю поместья и его обитателей. Где-то должен быть алфавитный указатель. Отыскав нужный мне стеллаж, я вытащил из него все папки на букву «р» и взгромоздил на письменный стол в углу помещения аккурат под круглым оконцем. Взял из стопки верхнюю папку, смахнул пыль. Света было недостаточно и приходилось напрягать глаза в попытке разобрать надписи.

«Королевская лечебница Тотервальд» — гласила надпись на титульном листе папки. Распустив завязки, я выудил ближайший документ. Им оказалась медицинская карта некоего господина Раудхоффе, определённого на длительное лечение с диагнозом «множественное расстройство личности». Не мой пациент. Идём дальше.

Я бегло просматривал карты пациентов, обращая внимания лишь на две строки: имя и диагноз. Последняя папка подходила к завершению, но ни единой пациентки с фамилией Рейнхольм или диагнозом «гипнозия» мне так и не попалось. Также не удалось обнаружить никого с именами Аделаида, Белинда и Фрида. Вполне возможно, что женщины представились другими именами, но тогда мой поиск имел все шансы на провал, так как фотографии пациентов в картах отсутствовали.

Перерывать все подряд стеллажи представлялось затеей сомнительной и не стоящей потраченного времени и сил. Я поднялся из-за стола и ещё раз обошёл помещение, окидывая цепким взглядом шкафы и полки. Моё внимание привлёк небольшой комод-картотека из тёмного дерева, стоявший в противоположном углу. Видимость со стороны стола перекрывал длинный стеллаж, поэтому я и не заметил комод раньше. Сразу бросилось в глаза отсутствие пыли и лоснящийся лаковым покрытием бок.

— Так-так, — заинтересованно пробормотал я, — поглядим, что ты скрываешь в себе, мой деревянный дружочек.

Я выдвинул ящик с пометкой «р», забрал аккуратную стопку карт и уселся за столом, где какой-никакой свет позволял разглядеть написанное. Карты этих пациентов выглядели не в пример новее, были заполнены вполне разборчивым почерком, а также — о счастье! — выделялись наличием небольшой фотокарточки, вклеенной в правом верхнем углу. Выцепив глазами диагноз первого попавшегося пациента, я понял, что попал в точку: «гипнозический синдром». Преисполнившись воодушевления, я стал перебирать карты в поисках знакомых имён и лиц и вскоре был вознаграждён за внимательность и терпение.

«Белинда Рейнхольм, 1813-го года рождения, сновиденная специализация: гетера. Поступила в лечебницу в 1845-м году с диагнозом „острый гипнозический синдром“ и оставлена на принудительное лечение. Скончалась в 1848-м году после затяжной болезни».

Не веря своим глазам, я ещё раз перечитал текст. Госпожа Белинда умерла сорок лет назад? Что за бред? Тогда кто приходил ко мне в сон в лачуге Арчи, затем в «песочницу» и наконец в мои покои сегодня днём? Тень сновидения? В особняке такой номер ещё мог пройти, но только не в моём сне и особенно в пространстве источника. Тени попросту не способны самостоятельно перемещаться по пластам сна, а тем более вторгаться в сновидения других людей. Так что госпожа Белинда — самое что ни на есть живое существо из плоти и крови. Вот только дата смерти…

Надо поискать карты остальных — возможно, они смогут прояснить это чудовищное несоответствие. Вскоре я выудил из стопки бланк со знакомой фотографией. На меня покровительственно взирала та самая госпожа Рейнхольм, которую я имел удовольствие лицезреть вчера за завтраком, только самую малость моложе — или это недостаток света скрывает морщины?

Значит, вы вовсе не главврач, дорогая Аделаида, а такой же пациент Тотервальда, как и ваша племянница. Занятно.

«Аделаида Рейнхольм, 1774-го года рождения, сновиденная специализация: телепат с широким диапазоном воздействия…»

Учитывая, что госпожа Рейнхольм держала под контролем весь Цвейт, я ничуть не удивился этим сведениям. Им с Атейном определённо было бы что обсудить, случись такая встреча.

Я вернулся к тексту:

«В 1847-м году поступила в лечебницу с диагнозом „начальная стадия гипнозии“. Прошла успешное лечение. В 1848-м году скончалась от внезапного рецидива».

Превосходно! Я отложил карту и размял затёкшую шею. Второй покойник сорокалетней давности, с которым по необъяснимому стечению обстоятельств мне довелось общаться буквально вчера. Да что там! Эта покойная госпожа уже несколько десятков лет держит за причинное место захолустный городишко, а все нищие, воры и убийцы молятся на неё, как на свою благодетельницу. Культ мёртвого божества — не иначе.

Отбросив эмоции, я взялся перебирать оставшуюся стопку карт в хрупкой надежде на то, что оная Фриды сможет дать внятные ответы. Таковая отыскалась почти в самом конце и озадачила меня уже с первой строчки:

«Фрида Рейнхольм…»

Ну надо же… Юная Фрида, оказывается, родственница Аделаиды, кто бы мог подумать! Правда, вызывал недоумение тот факт, что девица находится в доме в качестве прислуги. Вероятнее всего, Фрида не могла похвастаться высоким происхождением. Аделаида по каким-то причинам дала ей свою фамилию и кров, однако недвусмысленно подчеркнула разделяющую их пропасть. Однако горничная, судя по высокомерному поведению, считала себя полноправным членом семейства и во всём пыталась подражать своей покровительнице. Любопытно было бы взглянуть на её манеры в присутствии хозяйки дома. Впрочем, я отвлёкся…

«…1835-го года рождения, сновиденная специализация: не определено. В 1848-м году поступила в лечебницу с диагнозом „скрытый гипнозический синдром“. Лечение видимых результатов не принесло. В 1848-м году скончалась от остановки сердца».

«Хм», — побарабанил я пальцами по столешнице.

Специалисты лечебницы также оказались бессильны определить сновиденные склонности Фриды. Но всё же поставили ей диагноз «гипнозия» — значит, были характерные проявления таланта. Можно было бы наведаться в её сон… Впрочем, в данный момент это не имело существенного значения.

Я поднялся из-за стола и принялся расхаживать вдоль стены, приводя в порядок мысли. Если буквально следовать полученным сведениям, то получалась из ряда вон выходящая ситуация. Три сновидящие, почившие от гипнозии сорок лет назад, являются в мой сон. При этом одна из них оказывается Матерью — загадочной покровительницей маргинального мира Цвейта. Она вырывает меня из лап Ульхема и заманивает в своё логово, которое оказывается наведённым сновидением. И вопрос «зачем?» я сейчас даже не рассматриваю. Госпожа Рейнхольм любезно озвучит его утром. Вот только до этого времени хотелось бы понять, с кем на самом деле мне довелось столкнуться и чем это чревато.

Версию с усопшими я отмёл сходу как несостоятельную, да и попросту невозможную в нашем мире. Я не слыхал ни об одном сновидце, которому бы удалось вернуться из-за черты и полноценно существовать здесь достаточно длительное время. Да ещё и оказывать такое масштабное влияние на живых, как в случае с Матерью. Добыть бы сейчас сведений из явного мира: о самом поместье и о женщинах семейства Рейнхольм… Но до Лори мне не достучаться, хозяйка сна позаботилась, чтобы её гость чувствовал себя здесь как за каменной стеной — в буквальном смысле слова.

«Минуточку…» — нащупав мысль, я резко остановился возле одного из стеллажей, непроизвольно провёл рукой по полке, собирая пыльную массу.

Все три сновидицы скончались в один и тот же год, и вряд ли это было простым стечением обстоятельств. Кому-то позарез понадобилось отправить их в мир иной… Кто-то, вероятно, надел личины почивших и упорно выдаёт себя за них… Но чего добиваются самозванцы? Я прокрутил в голове все встречи с обитателями Тотервальда и застыл, поражённый догадкой. Хрустнула деревянная полка под моими пальцами.

— Древний сон… — оторопело произнёс я, глядя куда-то вдаль между рядами стеллажей. — Я никогда не видел их вместе, или хотя бы по двое… Но ведь тогда получается…

Грохнул удар.

Второй.

Кто-то ломился в дверь — беззастенчиво и неотступно, словно имел на это полное право. Словно он — хозяин этого места, а я — нахальный воришка, пробравшийся в святая святых и узревший неположенное.

«А вот и страж пожаловал, — ухмыльнулся я, поглаживая змеиную голову рукояти Апаты. — Надо отдать ему должное, он и так отпустил мне много времени».

Пружинистой походкой, держа трость наперевес, я неспешно зашагал к двери.

— Ам-маде-е-ей… — оглушительный утробный рокот разорвал пространство.

Я пошатнулся, но успел схватиться за ближайший стеллаж. Виски ломило, будто голос звучал внутри головы и усиленно рвался наружу.

— Не может быть… — прохрипел я, мгновенно покрывшись испариной и еле держась на ногах.

— Мы зде-е-есь, сыно-о-ок, — окончательно добил меня второй голос — надрывный, бьющий по ушам вопль. — Мы пришли-и за тобо-о-о-ой!

«Мары, — опёршись на полку и хватая ртом воздух, подумал я. — Как они пробрались сюда?..»

Рождённые искалеченной частью сознания человека, мары навеки привязаны к родителю и не в состоянии покинуть своё обиталище. Если только…

Дверь буквально взорвалась, точно в неё угодил артиллерийский снаряд. Брызнула щепа, грохнуло по ушам, я присел, закрывая руками голову. Сверху на меня валились папки, где-то совсем рядом, судя по звуку, рухнул стеллаж. Я отнял руки и быстро осмотрелся, готовый отскочить в сторону.

Пространство архива заволокло едким дымом. В нос ударило вонью жжённых волос и обгоревшей плоти. Меня замутило. Древние боги, с превеликим удовольствием снизил бы сейчас натурализм этого сновидения! Уткнувшись носом в рукав сюртука и выставив перед собою трость, я стал пробираться к выходу. Проснуться с изнанки сновидения я мог только из того места, где попал в неё, а значит, нужно прорываться к покоям в конце коридора на втором этаже.

Видимость по-прежнему была скверной, глаза слезились от дурманящего чада. Рукоять Апаты потеплела — хороший признак: трость обретала заложенные в неё свойства, а это означало, что ткань сновидения стала более податливой мне.

— Амадей! — взвизгнуло в тумане слева.

Я ткнул Апатой наугад. Огненная вспышка пронзила густую молочную пелену. В ответ тишина — похоже, промахнулся. Нащупав стеллаж, я пошёл вдоль него, напряжённо вслушиваясь в пространство. Шаг. Второй. Третий. Носок сапога уткнулся во что-то твёрдое. Нагнувшись, я ощупал предмет: увесистая папка с больничными бланками. Поднял её и зашвырнул в противоположную от выхода сторону. Дождался глухого удара и сделал несколько осторожных шагов в направлении двери.

— Иди ко мне, сынок, — прогудело справа.

Очередная вспышка разорвала дымную завесу и ушла в никуда.

«Да что они, эфемерные, что ли⁈ — разозлился я. — Они ведь стражи, а не подлинные мары, так какого…»

За спиной что-то бухнуло, и я не думая ринулся вперёд. Туман колыхнулся, приоткрывая спасительный проход. Пять шагов. Четыре. Три.

В проёме возникла фигура. Не замедляясь, я выставил вперёд плечо и со всего маха влетел в противника. Меня встретила пустота, затянула в себя, и, не удержав равновесие, я повалился наземь. Перекатился на спину и выставил перед собой Апату — трость мелко подрагивала от распиравшего её заряда.

Но стрелять оказалось не в кого. А если точнее, то химеры — не те противники, на которых стоить тратить светимость. Похоже, я переоценил дальновидность хозяина сна. Вместо полноценного стража он оставил жалких химер, способных лишь запугать непрошенного гостя. Правда, химеры попались с сюрпризом — умели считывать потаённые страхи визитёра и принимать их облик. Неплохо. Но недостаточно для того, чтобы вывести из равновесия опытного сновидца.

Я поднялся и шагнул навстречу химерам в обличье покорёженных детским сознанием образов моих родителей. Окровавленные, уродливые, они ковыляли ко мне, протягивая изломанные руки и вопя на разные лады. На мгновение мне стало жаль их — не родителей, а эти убогие искалеченные иллюзии, единственный смысл существования которых — досаждать мне, дабы выжать хоть крупицу светимости и тем самым продлить своё жалкое подобие жизни.

С любовью к родителям, которая всегда была со мной и грела в суровые жизненные стужи, я потянулся одновременно к химерам и к их чистым незамутнённым первообразам внутри себя. Мама улыбнулась — лучезарно и заразительно, как умела только она. Когда она улыбалась мне так, все сомнения, страхи и печали тут же растворялись в потоке света и любви её сердца. Отец лукаво подмигнул, как делал всегда, когда мне казалось, что я слабак и неумёха. И этот мимолётный бесхитростный жест каждый раз вселял в меня такую веру и наполнял такой решимостью, что, казалось, я мог двигать горы.

Я улыбнулся в ответ маме и подмигнул отцу, вложив всего себя в это выражение любви и признательности. Химеры встали, не дойдя нескольких шагов до меня. Опустили алчущие руки, притихли и уставились на меня серьёзными осмысленными глазами.

— Отпускаю, — одними губами произнёс я.

Кожа на их искажённых болью и страхом лицах вспучилась и начала сползать струпьями, вспыхивая оранжевыми искрами. Пученье перешло на шею, плечи, грудь — и вскоре тела химер целиком покрылись чередой мелких частых вспышек. Они лопались с громкими хлопками, будто воздушные шары, приземлившиеся на рассадник колючек. Хлоп-хлоп-хлоп. А когда мини-канонада стихла, на месте химер стояли мама и отец — такие же молодые, прекрасные и счастливые, какими я храню их в глубине своего сердца. И буду хранить всегда, несмотря ни на что.

— Теперь вы свободны, — прошептал я чуть слышно.

Образы родителей начали блекнуть, истончаться, словно следы на песке, умытом волной.

Я не стал дожидаться их окончательного исчезновения. Теперь можно было спокойно возвращаться в свою комнату, чтобы проснуться в первичный сон и наконец-то расставить все точки над «ё».

Запульсировал перстень Альваро.

Нечто тёмное навалилось, подмяло и потащило за собой. Сопротивляться не хотелось, словно меня разом лишили воли к жизни. Я отдался этому бурному течению, обвис в его цепких и несокрушимых объятиях, постепенно погружаясь в забытьё. Последнее, что я запомнил, перед тем как сознание погасло, — доносившееся издалека неразборчивое бормотание.

Примечания

[1] Доллгауз (нем.) — сумасшедший дом.