Безумие Древних

Глава 8

— Ну и чего было так орать? — выговаривал я дублю в пространстве личного сна, где мы с ним по обыкновению встречались. — Я пока ещё не страдаю глухотой.

Рарог горделиво задрал голову, что означало высшую степень презрения.

— Кончай ерепениться, — пригрозил я сапсану. — А то запру на несколько месяцев в клетку и лишу подпитки.

Тот уставился на меня яростным взглядом, но смолчал — и то хлеб.

— Показывай, что принёс.

Рарог, казалось, застыл на моей руке, превратился в чучело. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем сапсан резко сорвался и ударил когтистой лапой мне в лицо.

Я инстинктивно зажмурился, а когда открыл глаза, уже стоял в полутёмном помещении, похожем на лабораторию сновидца-лекаря, в коей мне довелось однажды побывать. Разумеется, во сне. Приглушённый рассеянный свет исходил от круглых шаров, которые висели в воздухе и едва уловимо перемещались. По одной из стен, как по громадному экрану, постоянно шли надписи на незнакомом мне языке. Низкий мерный гул из неизвестного источника заполнял помещение, отдаваясь дрожью в теле.

В центре зала, облачённые в прозрачные капсулы, покоились два тела — человека и меруанца. Глаза закрыты, черты расслаблены, видимо, оба без сознания. Присмотревшись, я обнаружил, что их тела погружены в особую жидкость, заполнявшую пространство капсул. Иногда жидкость пузырилась, покрывалась рябью, а затем меняла и цвет, становясь то голубой, то красной, а то и вовсе непроницаемо чёрной.

«Не понимаю… — зазвучал в моей голове голос. — Почему трансмутационные реагенты не действуют? Где я просчитался?..»

Только сейчас я заметил стоявшую поодаль пару меруанцев. Уже знакомый мне сын одного из старейшин, просивший одобрения для генетических опытов, и неизвестная женщина в изумрудного цвета накидке с вереницей браслетов на запястьях и лодыжках.

«Я проверила цепочку вычислений — ошибки нет, только если сознание подопытных меруанцев отвергает вводимые реактивы…»

«Извечный свет, — в голосе мужчины промелькнули нотки горечи, — это крепче, чем я полагал… Зараза бессмертия въелась в наши души чересчур глубоко… Сознание автоматически отторгает всё, что несёт угрозу вечной жизни… Вот цена, которую мы платим за некогда принятые решения…»

Меруанец отошёл к экрану и пристально вгляделся в пробегающие символы. Подсветка высветила синюшные круги под его глазами, сетку сосудов, обвившую гладкий череп, лихорадочный блеск в глазах.

«Нужно ещё раз всё проверить, сменить испытуемых, усилить взаимодействие на уровне тонкоматериальных составляющих…»

«Боюсь, мы не сможем продолжить исследования, — телепатическую речь меруанки пронизало сожаление. — Я была на закрытом заседании Совета…»

Мужчина даже не шелохнулся, лишь сильнее вспухли жилы на черепе и помрачнел взгляд.

«Отец тоже голосовал за свёртывание проекта?» — холодно спросил он.

Глаза меруанки подёрнулись мерцающей пеленой.

«Мне жаль, Ул-Заккар…»

Мужчина не ответил. Стоял, вперившись невидящим взглядом в экран, сквозь бегущие по нему формулы, сквозь стены помещения, куда-то за грани видимого мира. Наконец он нарушил тишину, и его мыслеречь почудилась мне гласом не обречённого, но решившего идти до конца.

«Сколько у нас времени до официального вердикта?»

«Собственно, как я и думал», — размышлял я, нежась в горячем источнике внутри «песочницы». Благие намерения юного учёного разбились о рифы ошибочных ставок, сделанных его предками. Прошлое никуда не девается, как бы нам этого ни хотелось. Оно всегда стоит за спиной и время от времени хлопает нас по плечу, гадко шепча: я здесь, я с тобой, тебе от меня не избавиться…

Я погрузился с головой в обжигающую воду и тут же вынырнул. От жара тело распирало, голова же, напротив, становилась лёгкой и воздушной, а мысли упорядоченными и кристально ясными. Когда груз явного мира начинал тяготить сильнее обычного, я приходил сюда — в этот уютный и тихий уголок внутри моего сознания. Вода и пары источника растворяли налипшие оболочки, и душа вновь обретала естественную для неё прозрачность и невесомость. Здесь я снимал все личины и просто был самим собой. Полезное, между прочим, занятие: способствует душевному и телесному здоровью.

Сведения, добытые Рарогом, снова оказались лишь осколком мозаики. То ли кто-то намеренно закодировал кольцо так, чтобы нельзя было извлечь всю картину целиком, то ли здесь требовался иной подход. Что ж, поглядим на досуге. А пока буду пользоваться тем, что есть: работает — уже хорошо. Дам сапсану восстановить светимость [1] и зашлю его за очередным эпизодом о несбывшейся мечте юного меруанского учёного. Возможно, прояснится связь тех давних событий с ситуацией Сорена Альваро, которая по-прежнему оставалась за кадром. Не говоря уже о причастности ко всей этой истории моего отца, что, признаться, интересовало меня несравнимо больше тайны учёного-исследователя.

Булькнув, всплыл из глубины большой пузырь. За ним второй. Третий.

Я насторожился. Жемчужные ванны в мои планы не входили.

Очередной пузырь лопнул, разлетевшись алыми брызгами. Я провёл ладонью по лицу и недоумённо воззрился на густую красную жидкость, прилипшую к пальцам. Попробовал на вкус. Солёная. Древние, откуда здесь кровь?..

Медленно, будто из вязкого раствора, я поднялся из воды. Грудь, живот, бёдра были густо покрыты кровью. Багровые дорожки стекали по телу, срывались каплями в бассейн.

Я попытался выскочить из сна, но кровь не пустила. Она цепко держала моё сознание, словно хороший актёр — внимание зрителя.

«Смотри, Амадей, — шептала мне кровь, — эта постановка лишь для тебя, ты — мой единственный и самый преданный зритель».

И я смотрел, ибо не мог пошевелиться или хотя бы закрыть глаза.

Бурление в бассейне нарастало, и вот уже вся поверхность бесновалась кровавыми пузырями. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

«Ну где же вы? Где⁈ Покажитесь!» — орал я про себя.

И они не заставили себя ждать. Два кровяных сгустка на моих глазах обрели человеческие формы. Мужчина и женщина. Всё те же знакомые до боли черты. Всё та же пробирающая до костей чуждость искажала родные образы. Всё как раньше… Всё как всегда…

Отец и мать сделали шаг в мою сторону. Первый, неуверенный, будто пробовали опору под ногами. Их качало, словно пьяного вдрызг матроса на палубе в разгар шторма. Рты открывались в попытке что-то сказать, но вырывалось лишь невнятное бульканье да брызги кровавой слюны. Безумно медленно всплывали наверх руки. Скрюченные, сведённые судорогой пальцы мелко подрагивали.

Из каких тёмных закоулков моего сознания вышли эти мары [2]? Из чувства вины, что не уберёг, не защитил, не спас? Или из недостатка любви, заботы, тепла? А может, из навязчивого желания отомстить за их гибель?..

Ко мне разом вернулась свобода движений. В безотчётном порыве я распахнул объятия навстречу ковыляющим марам и прошептал:

— Идите ко мне. Ну же, смелее! Я чертовски соскучился.

И в момент, когда наши руки вот-вот должны были соприкоснуться, я проснулся.

Блёклый сероватый свет пробивался сквозь неплотную занавеску. Я потянулся к часам, оставленным рядом на тумбочке. Шесть утра. Сна ни в одном глазу. Настроение преотвратное.

Выстывшая за ночь комната и холодная вода из рукомойника привели меня в чувство. Захотелось горячего чаю и тостов с маслом и малиновым вареньем. Я спустился в общий зал наудачу, хотя не был уверен, что кухня уже работает.

К моей радости, камин уже разожгли, и зыбкое, ещё несмелое тепло заполняло помещение. Я уселся за вчерашний столик, поближе к очагу. На звук передвигаемого стула вышла из подсобки Марта. Сладко зевнула, улыбнулась, завидев меня, и неспешно приблизилась. Я всё ещё пребывал под впечатлением от ночных наваждений, поэтому высокая грудь и очаровательные ямочки кельнерши оставили меня равнодушным.

— Не спится? — взглянув на моё хмурое лицо, посочувствовала Марта.

— В комнате достаточно свежо, — я выдавил из себя подобие улыбки. — Решил погреться у камина.

— Позавтракаете? Клаус уже растопил печь.

— Чуть позже. А вот от крепкого чёрного чая и нескольких тостов с маслом не откажусь.

— Варенье к тостам подать? — хитро прищурилась Марта.

— Малиновое, если найдётся.

— Сразу видно, что вы из столицы, — усмехнулась кельнерша. — Местным подавай мясо, да пожирнее — в любое время дня. А где мясо — там и кружка доброго пива.

— Двойной бок, признаюсь, меня покорил, — покивал головой я. — Но ничего не поделаешь: привычка — вторая натура.

— Добавлю в чай немного сухих трав? — поинтересовалась Марта. — Для бодрости.

— Если только для бодрости, — я уставился на кельнершу тяжёлым взглядом, отчего та смутилась и поспешно ретировалась.

Завораживающий танец языков пламени и треск поленьев в камине унёс меня в сон-наяву. Вздыбился деревянный настил пола, пошли трещинами оштукатуренные стены, начало капать с потолка. Повседневная реальность готова была обрушиться под напором запредельных образов, но я с силой ущипнул себя, и мир успокоился. Только раздвоения сознания мне сейчас и не хватало вдобавок ко всем прочим прелестям бытия, так нежданно свалившимся на мою голову.

Частота приступов кровавых наваждений откровенно беспокоила. Пять дней назад на корабле, и вот сегодня… Да ещё каким-то образом мары проникли в пространство источника, чего ранее не случалось. Или в свете последних событий я дал слабину, или что-то неподалёку провоцирует приступы… Перстень Альваро, например? Я нащупал в кармане кусок прохладного металла, повертел его в пальцах, но так и не вытащил. От греха подальше.

Подоспели тосты с кубиками сливочного масла, чай и розетка малинового варенья. Марта наполнила чашку и, пожелав приятного чаепития, скрылась на кухне. Я вдохнул терпкий аромат напитка, приправленный древесными тонами, и сделал глоток. Насыщенный вкус чайных листьев и чуть горьковатые пряные нотки неизвестной мне травы. То, что нужно с утра, особенно после встречи с марами. Я размазал кубик масла по зажаренному пшеничному тосту, полил сверху вареньем. Что ж, раз не задалась ночь, будем поднимать себе настроение маленькими дневными радостями…

— Прошу прощения, что прерываю ваш завтрак, господин, — деликатно кашлянули за моим плечом.

Рихард Штайн, управляющий таверной, застыл рядом со столиком с конвертом в руках. Улыбаться он, судя по всему, не умел и взирал на меня с таким видом, будто я собираюсь устроить дебош в его заведении.

— Да, господин Штайн?

— Вам тут письмо, — протянул он мне конверт. — Просили лично в руки.

Я мельком взглянул на конверт и, не заметив снаружи надписей, отложил в сторону.

— Когда его принесли?

— Вчера ночью, мы уже закрывались. Вас беспокоить не решились, оставили до утра.

— Срочных посланий я не жду, — успокоил я Штайна, впрочем, он вряд ли особенно волновался по этому поводу. — Благодарю вас.

— Приятного завтрака, — сухим тоном произнёс управляющий и собрался было уходить.

— Минутку, господин Штайн, — остановил я его. — Не припомните, как выглядел посыльный?

Управляющий пожевал губами, словно подыскивая нужные слова.

— Щуплый молодой человек среднего роста, одет в чёрный потёртый плащ с капюшоном, двигался так, будто стелется по земле…

— Лицо разглядели? — прервал я Штайна, полнясь нехорошим предчувствием.

Управляющий взглянул на меня так, будто я ляпнул полнейшую глупость.

— Да обычное у него лицо было, таких на улице пруд пруди.

Что-то знакомое скользнуло в глазах и тоне Штайна, что-то, чему я был свидетелем совсем недавно…

— Ещё раз спасибо, господин Штайн. — Я понял, что больше деталей от этого сурового господина не добиться. — Не смею вас задерживать.

Управляющий вежливо склонил голову и гордой походкой зашагал в сторону барной стойки.

«Отвод глаз! — осенило меня, пока я наблюдал за удаляющимся мужчиной. — Точь-в-точь как со служащим банка „Аристани“».

Значит, письмо не от Атейна: во-первых, щуплый юнец — явно не про внешность телепата, во-вторых, ему не было резона скрываться, да и подобных способностей я за ним не замечал. Что, впрочем, не говорит об их отсутствии. Рилас Атейн — та ещё шкатулка с сюрпризами.

Я с сожалением посмотрел на так и не початый тост — подтаявшее масло вперемешку с вареньем растеклось по тарелке. Ароматная струйка пара поднималась над чашкой с чаем. Аппетит как рукой сняло. Надеюсь, Марта не обидится. Я бросил на стол несколько монет, забрал письмо и поспешно зашагал к лестнице на второй этаж.

Примечания

[1] Светимость — энергетический потенциал тела сновидения, а также созданных посредством сознания человека тонкоматериальных существ.

[2] Мара — устойчивый, время от времени повторяющийся образ сна, сотканный из человеческих страхов, переживаний, опасений, сильных эмоциональных всплесков.