Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2

Глава 7. «Я люблю Хавьера»

Эстери Фокс

— Вы всё поняли? Повторите, пожалуйста.

Мой адвокат Сирил Сторр — немолодой, но моложавый таноржец с явными признаками миттарской крови — сочувственно на меня посмотрел. Я сглотнула вставшую холодным колючим комом слюну и послушно повторила:

— Надо сыграть на том, что это была самозащита. Это единственный способ сократить срок до десяти лет.

Десять лет! Я же не увижу, как повзрослеет Лея…

— Совершенно верно, госпожа Фокс. — Сирил со вздохом кивнул. — И подчёркиваю, вы должны продемонстрировать настоящие чувства к Хавьеру, только так суд поверит, что вы вышли за него замуж не ради состояния, а по любви. Самозащита… Ну, что-то ударило ему в мозг, как только вы расписались. Может, ревность, может, ещё что… Вы защищались, первый раз попали ему под лопатку, второй — уже перерезали шею. Никаких скальпелей у вас с собой не было. Это будет трактоваться подготовкой к умышленному убийству. Просто случайно в сумочке завалялась старая версия складного биоанализатора, которую раньше выпускали с острым сенсором. В конце концов, вы медик и имеете право носить с собой такие предметы. Госпожа Хофт подтвердит любое орудие преступления, она в возрасте, и у неё плохое зрение…

— Кто?

— Госпожа Малена Хофт, сотрудница регистрации браков в РОТР и единственная свидетельница произошедшего. Когда я с ней разговаривал, сложилось впечатление, что она поддержит любую вашу версию. Итого: вы влюбились в Зерракса с первого взгляда. Ясно?

Ах, это та пожилая миттарка, сыну которой я спасла глаза…

— Ясно.

Я обхватила себя руками за плечи.

Я думала, что за эти два месяца в изоляторе повидала всякого, но так гадко ещё себя не чувствовала. Признаваться в любви к Хавьеру?! Да ещё и правдоподобно?.. Тошнило. Ужасно тошнило. Нет, конечно же, я ни в коем случае не планировала, как дура, играть в гордость, но всё равно от плана Сирила было мерзко на душе.

— Вам повезло, у вас высокая капитализация бизнеса, — тем временем продолжал адвокат, а я не удержалась от хмыканья.

«Повезло».

Я ночами не спала, оперировала, продумывала планы закупок медикаментов для «Фокс Клиникс», договаривалась о площадях под склад и кабинеты, искала медперсонал, занималась бухгалтерией и лично принимала клиентов! Не сказать, что Сирил Сторр был женоненавистником, отнюдь, но он явно относился к той породе мужчин, которые считали, что по-настоящему заработать может только гуманоид с причиндалами между ног, а если оных не имеется, то это непременно «везение» или более древняя специальность. Впрочем, из всех известных мне адвокатов Сирил был лучшим, и потому я попросила Софи связаться именно с ним.

— …Но в сравнении с состоянием, которым обладал ваш покойный супруг, увы, вы… хм-м-м… не так уж и богаты, а потому вполне могли претендовать на его недвижимость, — сказал Сторр. — Итого, госпожа Фокс, вам надо убедить суд, что Хавьер Зерракс был любовью всей вашей жизни. Вы же справитесь?

Я, словно плохо смазанный робот, медленно кивнула.

— Справлюсь.

— Хорошо, тогда встретимся завтра в зале заседания, и я постараюсь выбить для вас минимальный срок. Доброй ночи, госпожа Фокс.

Таноржец поднялся, протянул ладонь для рукопожатия и вышел вон.

«Вам надо убедить суд, что Хавьер Зерракс был любовью всей вашей жизни».

Эта фраза крутилась в голове не переставая. С ней я легла спать. С ней же и проснулась. С ней же — отправилась на заседание. Единственное, которое должно было состояться, как пояснил Сирил, без права на апелляцию.

Меня забрали из изолятора до рассвета. Дали переодеться в то, что Софи подобрала лично для слушания: твидовую юбку по колено невзрачного мышиного цвета и самую обыкновенную белую рубашку из хлопка с крошечными круглыми пуговками — такими, какие сейчас вроде бы даже и не делают, предпочитая магнитные застёжки. Понятия не имею, где она всё это взяла. Когда я передала через адвоката просьбу выбрать из моего гардероба что-то поскромнее для суда, секретарша, очевидно, решила перестраховаться — и купила новое. А вот с обувью она побоялась ошибиться размером, и потому туфли оказались старыми, привычными и любимыми — лакированные чёрные лодочки на высокой шпильке.

Я скинула надоевший за два месяца бесформенный комбинезон изолятора с надписью 171-Ф на спине, умылась, тщательно заплела аккуратную косу — не слишком тугую, но и не слишком фривольную — и отправилась с молчаливой стражей — Рехтаром и ещё одним мужчиной-смеском.

На руках защёлкнули крупные магнитные наручники. По всей видимости, этого требовал протокол, потому что Рехтар забыл, и напарник ворчливо напомнил в последний момент о правилах безопасности. Металлические браслеты соединяли запястья так плотно, что даже плечи я распрямила с трудом.

Вначале мы долго брели по каким-то коридорам, потом ненадолго выбрались на свежий воздух и вскоре оказались в другом здании. Там — лифт, который, по ощущениям, двигался не вверх, а вниз — вглубь земли. Затем снова коридоры. Мужчины шли с каменными лицами, и лишь шаги отбивались эхом по пустым туннелям между секторами. Было холодно, как бывает только в административных коридорах, где не считают нужным поддерживать комфорт заключённых. Хотя, возможно, температура здесь была нормальной, а у меня таким образом проявлялся стресс.

Сосудистая реакция на кортизол и адреналин — классика. Кровь уходит от кожи, приливает к органам, отвечающим за выживание. Руки ледяные, пульс ровный, но давление — как у умершей. Тело готовится не к защите, а к сдаче. Уж кому, как не мне, было знать обо всех особенностях организма.

У внушительных двустворчатых дверей из явно многослойной пентапластмассы (в отличие от дверей в моей клинике, эти не просвечивали, а пропускали лишь светотени и силуэты) уже ждал мой адвокат. Сирил Сторр топтался на месте, недовольно поглядывал на часы, но стоило увидеть меня, как он улыбнулся. Не широко, но самоуверенно. Подошёл, на глазах стражи зачем-то обнял (верх вульгарности и бестактности адвокатской этики, однако я промолчала). На ухо мне прошептали:

— Выше хвост, Фокс! Только признайтесь в любви Хавьеру натурально, и обещаю, я сокращу ваш срок до десяти лет! С этими словами он отстранился и под хмурые взгляды стражей прокомментировал:

— У моей подопечной запястья скованы, даже пожать руку невозможно. Вот, здороваюсь как могу.

С этими словами он круто развернулся, махнул рукой с пропуском перед сканером и зашёл внутрь, как только двери разъехались в стороны. Я вопросительно посмотрела на Рехтара: а что делать мне?

— Простите, но снять наручники не могу, — смущённо пробормотал охранник на невысказанный вопрос. Второй на это лишь закатил глаза. Вот ещё, разговаривать с заключённой!

Я кивнула.

— Понимаю. Хорошего отпуска, господин Рехтар. Надеюсь, ваша семья будет рада вас видеть.

— И вам спасибо, госпожа Фокс, — ещё более смущаясь, ответил мужчина. Открыл рот, видимо, чтобы пожелать выигрыша в суде, но закрыл его, поняв, насколько неуместной будет фраза. Он достал из нагрудного кармана пропуск, подставил под сканер и дождался открытия дверей. Только после этого коротко попрощался: — До свидания.

Я шагнула внутрь.

Вопреки ожиданиям — не полноценный зал заседаний, а жалкий куцый прямоугольник, где будто нарочно всё было сжато, урезано, умалено. Потолок давил. Стены глушили. Воздух — как в медицинской капсуле: стерильный, плотный, без запаха.

Публичности — ноль. Ощущение — будто вызвали не на суд, а на эвтаназию.

Слева за столом, заваленным чипами, электронной бумагой и пластелями, сидел прокурор — скуластый мужчина с бритой головой в костюме в крупную клетку. Он равнодушно рылся в своих файлах, даже не взглянув в мою сторону. Справа — пустая кафедра, предназначенная для того, кто будет разбирать моё дело. Чуть позади неё в кресле с высокой спинкой разместилась кудрявая протоколистка с открытым ноутбуком. Над девушкой — видеокамера, дублирующая записи помощницы судьи. Несколько свободных лавок вдоль стены — бесполезные, демонстративно пустые. Никаких сторонних наблюдателей, прессы, слушателей. Только тишина, холод и ожидание.

С другой стороны от кафедры за аналогичным прокурорскому столом расположился Сирил. Накануне он детально разъяснил мне, что это не судебный процесс в классическом понимании, а персональное слушание под юрисдикцией Тур-Рина. То есть приговор неофициально, но уже есть. Астероид для мужеубийцы. Заседание лишь определит, на сколько лет меня туда заточат. Апелляционного механизма не предусмотрено. И сегодня — единственный шанс доказать, что я не убийца, а горюющая вдова, и смерть Хавьера Зерракса — это ужаснейшая трагедия.

Я подошла к адвокату и села рядом. Ткань дешёвой юбки неприятно зашуршала под коленями, магнитные браслеты вдавили манжеты рубашки в запястья. Сирил молча посмотрел на меня, выразительно кивнув в сторону протоколистки, затем на камеры.

— Готовы, госпожа Фокс?

Готова ли я правдоподобно рассказать, что полюбила человека, которого убила раньше, чем он убил бы меня? Заверить судью в искренности моих чувств? Возможно, расплакаться, сказать, что сожалею о несчастном случае? Если надо — сделаю. Кровавая Тери и не такое проходила. «Я люблю Хавьера». Всего-то три слова.

Я сжала пальцы под столом, сохраняя нейтрально-скорбящее, как мы договаривались, выражение лица.

— Готова.

Только я успела произнести эту фразу, как протоколистка резко вскочила и, оправляя юбку, громко воскликнула:

— Всем встать, суд идёт!

Это был мужчина неопределённого возраста в белой мантии с характерной символикой — такую принято носить судьям на Тур-Рине. Его лицо было уставшим — не морщины, а медицинские признаки истощения: перманентные мешки под глазами, пепельная кожа с синим подтоном, сетка лопнувших сосудов на шее. Он посмотрел на меня вскользь, скорее как на неодушевлённый объект, чем на гуманоида. Подошёл к кафедре, достал персональный молоточек и коротко стукнул.

— Дело №34-ЗР-Фокс открыто, — произнес он глухим, почти каркающим голосом. — Слушание без допуска сторонних лиц. Основание — Протокол 9.17, подпункт 6 «б». Сторона обвинения, начинайте.

Прокурор встал. Он не представился — очевидно, в рамках такого формата суда это не требовалось — и начал без вступлений:

— Госпожа Эстери Фокс-Зерракс обвиняется в совершении предумышленного лишения жизни гражданина Федерации Объединённых Миров — Хавьера Зерракса. Также она обвиняется в осуществлении брачной схемы с признаками юридически зафиксированного мошенничества, целью которой являлось получение прямого доступа к наследуемым активам, зарегистрированным на имя вышеуказанного гражданина, и в сознательном сокрытии истинных мотивов вступления в брачные отношения. По сумме предъявленных позиций действия гражданки Эстери Фокс классифицируются как мужеубийство с отягчающими обстоятельствами, сопряжённое с попыткой получения имущественной выгоды.

Протоколистка быстро-быстро запорхала пальцами над клавиатурой. Сирил дёрнулся было, чтобы что-то сказать, но судья вновь стукнул молотком:

— Принято. Переходим к материалам следствия. Просьба сохранять тишину до предоставления слова. Нарушения будут фиксироваться в протокол с пометкой «поведенческое». Начинаем. Прокурор, озвучьте…

Дальше последовали сухие выкладки — время регистрации нашего брака с Зерраксом, биокриминологическая экспертиза тела Хавьера и заключение о времени смерти, практически совпадающем с записями брака, а также причине — значительной потере крови. Затем прокурор передал судье запись голограммы, в которой я узнала регистраторшу из РОТР. Женщина представилась Маленой Хофт и сбивчиво рассказала, что была взволнована, вообще отворачивалась и смотрела очень долго в окно, толком ничего не помнит. Она не произнесла в мой адрес никаких обвинений, но в её словах прозвучало, что другие гуманоиды в зал не входили, из чего прокурор сделал соответствующие выводы. На прямой вопрос, видела ли Хофт труп Зерракса, миттарка помялась и ответила утвердительно.

В какой-то момент я отвлеклась и перестала слушать бормотание мужчин. Взгляд поплыл по стенам, потолку, зацепил камеру… Я морально готовилась признаться в любви к Хавьеру. Может быть, и неплохо, что всё так сложилось, и Лея сейчас у Монфлёра. По крайней мере, я уверена, что цварги заботятся о своих детях. Я так задумалась, что не сразу распознала, когда обратились ко мне. Адвокату пришлось тронуть меня за рукав:

— Моя подзащитная так горюет о смерти супруга, что не всегда слышит своё имя. Это внутренний защитный механизм психики. Вы должны понимать, Ваша честь.

Прокурор громко фыркнул, показывая, что думает о словах адвоката. Судья стукнул молотком, призывая к тишине.

— Госпожа Эстери Фокс-Зерракс, а что вы скажете?

— О чём? — Я растерялась.

— О вашем покойном супруге. Как вы к нему относились? Почему так стремительно вышли за него замуж? Четыре пары глаз внимательно на меня уставились. Я почувствовала себя под их взглядами как под лучами медицинских сканеров — меня пронзили, просветили, правда, патологию пытались найти не в теле, а в душе.

— Я…

Во рту пересохло так, будто язык обернули в марлю и забыли снять. Слова застряли, как голограммы в сбоящем проекторе — образы есть, а звука нет. Я сглотнула сухим горлом.

— Я…

«Вселенная, надо всего-то сказать, что бесконечно люблю Хавьера! Всего-то! Эстери, соберись!»

Сирил ободряюще похлопал по плечу. Я кивнула и вдохнула глубоко-глубоко. Сейчас или никогда!

— Я люблю…

Имя ненавистного психопата растворилось в иных звуках, так как в этот момент меня перебили:

— Прошу прощения, что опоздал, Ваша честь!

Этот голос я бы узнала из тысячи. Спокойный бархатный тембр, от которого бегут мурашки вдоль позвоночника. Голос мужчины, который знает цену не только каждому своему слову, но и каждой паузе между ними.

Кассиан Монфлёр.

Он вошёл в зал как в частный клуб, в котором всё принадлежит ему — включая воздух. С непоколебимой уверенностью, что всё делает правильно. Белоснежный пиджак, идеально сидящий на широких плечах, оттенял лиловую кожу и резко контрастировал с тяжелой гривой длинных чёрных волос. Даже брюки, преступно великолепно сидящие, подчёркивали длинные ноги, узкие бёдра и крепкие ягодицы.

Мысли в голове смешались в какое-то смутное эхо.

Что Кассиан здесь делает? Зачем сенатору АУЦ появляться на слушании? Случайно он тут или специально?

Пока я ошеломлённо рассматривала отца своей дочери, прокурор возмутился первым:

— Это закрытое заседание, посторонним вход запрещён! Покиньте зал!

Но Монфлёр, как и следовало ожидать, даже бровью не повёл. Бросив на говорящего лишь один презрительный взгляд, мужчина ответил с невыносимо выверенной вежливостью, которой умел так бесить:

— С позволения уважаемого судьи, напомню. Биосканеры на дверях помещения реагируют на статус допуска. Если бы мы не были утверждёнными участниками слушания — система нас попросту не впустила бы. — И насмешливо добавил: — Хотя уж вы-то должны знать прописные истины. Или курс по протоколам безопасности на территории специальных учреждений теперь считается дополнительной нагрузкой, не обязательной для представителей обвинения?

Мы? Нас?!

Я была настолько изумлена появлением Кассиана, что только сейчас заметила ещё четырёх гуманоидов, до сих пор вереницей следовавших за ним, а в данный момент рассаживающихся по пустым лавкам. В пожилой нервничающей миттарке в темно-коричневом платье я сразу узнала сотрудницу РОТР. Высоким короткостриженым цваргом с развитыми резонаторами оказался Рамирос, а ещё двоих худых пикси в серо-голубых халатах я видела впервые.

Прокурор возмущённо покраснел от последнего вопроса Монфлёра.

— Да вы… Да как вы смеете!

— Тишина! — Судья ударил молоточком по кафедре и нахмурил густые брови, глядя на Кассиана, остановившегося ровнёхонько по центру зала. — Я видел поправки к членам слушания, сделанные несколькими часами ранее, но решил, что это сбой системы. Все эти гуманоиды?..

Невысказанный вопрос так и повис в воздухе, но Кассиан не смутился.

— Свидетели, Ваша честь. Голограмма госпожи Малены Хофт была приложена к делу, как и заключение судмедэкспертов, но, согласитесь, было бы правильнее выслушать их лично, верно?

Судья медленно кивнул.

— А вы и этот мужчина?

— Тоже свидетели, — с готовностью произнёс Кассиан.

— Протестую, Ваша честь! — резко воскликнул прокурор, почти вскакивая с места. Его лицо налилось багровым, а лысина засверкала как сигнальный маяк тревоги. — Это явно какая-то махинация! Заранее подготовленный сговор, говорю вам! Сейчас последует гнусная схема, чтобы оправдать убийцу!

— Убийцу?! — Кассиан развернулся так резко, что длинные тёмные волосы хлестнули по плечам, взметнувшись как плеть. — А не много ли вы на себя берёте, прокурор, заранее вынося приговор, который, позвольте напомнить, должен определить суд, а не ваш разгорячённый лоб?

Он шагнул вперёд — не угрожающе, но достаточно, чтобы воздух между ними сгустился и натянулся как струна.

— Пока здесь не прозвучал приговор, госпожа Фокс остаётся лишь подозреваемой, а не объектом вашей личной вендетты. Или вы путаете зал заседаний с цирковой ареной?

Судья стукнул молоточком, глухо, но решительно:

— Достаточно. Прокурор, ваше поведение переходит рамки допустимого. Господин Монфлёр, прошу соблюдать тон, соответствующий вашему статусу. И… пожалуй, соглашусь со стороной обвинений. Мне бы хотелось быть уверенным, что это не некая спланированная акция… Вы вошли как раз тогда, когда подсудимая рассказывала о чувствах. Кажется, она хотела признаться в любви к покойному супругу.

— Чушь, Эстери любит меня! — перебил Кассиан.

Судья вновь ударил молоточком по кафедре, и теперь уже все взгляды сошлись на мне.

— Госпожа Фокс-Зерракс, закончите, пожалуйста, фразу. Кого вы любите?

Все взгляды вновь скрестились на мне. Краем глаза я заметила растерянность на лице Сирила. Адвокат тоже явно был не в курсе того, что задумал Монфлёр. Памятуя, что Его Наглейшество способен прикинуться даже рядовым инспектором, вариантов, почему он здесь и что замыслил, могло быть столько же, сколько спутников у газового гиганта — и ещё пара вне орбиты.

— Вы можете просто рассказать, как относились к своему супругу, — обманчиво мягко произнёс прокурор.

Я ощущала, как сердце сжимается будто в камере разгерметизации — внутри всё падало в вакуум, и не за что было уцепиться. Во рту пересохло окончательно. Я попыталась сглотнуть, но язык прилип к нёбу, а дыхание стало каким-то неровным, как у пациентки перед анестезией.

Что теперь? Что делать?!

Если я скажу, что люблю Кассиана, — прокурор немедленно использует это как доказательство, что мой брак с Хавьером был фикцией. Я якобы планировала лишь обогатиться за его счёт.

Если назову Хавьера — мне придётся солгать. На глазах у него. У того, с кем я… с кем у меня есть Лея. И неизвестно ещё, не сорвётся ли он на дочери после такого… Хотелось бы верить, что Монфлёр не из таких мужчин и не станет, но я сейчас вообще ни в чём не уверена.

Слишком много поставлено на кон.

Моя жизнь. Мой срок. Моя дочь, которую я не увижу вообще никогда, если облажаюсь.

Внутри острым приступом поднималась паника: тахикардия, периферический спазм сосудов, дыхание поверхностное. В грудину некто неизвестный вдавил металлическую пластину и продолжает прижимать, не давая вдохнуть полноценно. Кожа покрылась липким потом. Это не эмоции — это реакция нервной системы. Биохимия. Гормональный взрыв. И всё же — смертельно реальный.

Соберись, Фокс. Ты хирург. Ты оперировала в условиях антигравитации, с разрывом плевры, без ассистентов.

Ты справишься и здесь.

Только теперь всё зависит не от скальпеля. А от того, что ты скажешь.

Стальные серые глаза смотрели на меня не отрываясь. Поверить Монфлёру или нет? Цваргу, который уже обманом забрал мою дочь. Цваргу, который так отстаивает мерзкую патриархальную систему… Цваргу, который играет в игры исключительно по своим правилам.

И я решилась.

— Я никогда не испытывала глубоких чувств к Хавьеру Зерраксу. Я люблю Кассиана Монфлёра.