Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2

Глава 22. Демонстрация

Эстери Фокс

Мы домчались до «Фокс Клиникс», нарушая все правила. Кассиан выжимал педаль газа в пол, и, так как он явно не собирался ничего объяснять, я даже не предприняла попытки расспрашивать, что стряслось. «Важное дело, от которого решается карьера и судьба», — всё, что он сказал, полностью сосредоточившись на дороге. В клинику мы буквально влетели, и Кассиан бросил:

— Куда?

Я так же коротко ответила:

— В мой рабочий кабинет.

К счастью, его уже проветрили и убрали после утреннего инцидента. Монфлёр прямо по пути сбросил покрывшийся пеплом пиджак, провёл рукой по резонаторам, приводя их в приличный вид, скрепил волосы заколкой и принялся что-то набирать на коммуникаторе.

По личному опыту связи с другими Мирами я догадалась, что он устанавливает защищённый канал, а также отправляет цифровую подпись. Значит, что-то действительно важное. Наконец Кассиан снял браслет и положил на пол в центре кабинета. Вокруг него мгновенно соткалась призрачная светло-голубая сфера. Я хотела возмутиться, что ещё заседаний Сената мне не хватало в «Фокс Клиникс», чтобы на меня повесили какое-нибудь преступление по подслушиванию дел планетарной важности, как внезапно внутри купола соткалось сразу несколько голограмм.

Несмотря на то что трёхмерные проекции техника обычно передает прозрачно-голубыми и невозможно распознать цвет кожи гуманоидов, я сразу поняла, что все три — молоденькие цваргини. Высокий рост, суховатое телосложение, полная грудь, миндалевидный разрез глаз и характерная для расы форма лица — всё говорило о том, что девушки не таноржки, не миттарки, а чистокровные уроженки Цварга.

— Мы требуем отменить этот ужасный закон! — отважно говорила та, что стояла по центру. У неё были милый вздёрнутый носик и ровная чёлка. В первую секунду показалось, что это совсем девочка, но, всмотревшись внимательнее и сделав скидку на расовую продолжительность жизни и регенерацию, я поняла, что тридцать-то ей уже точно есть. — Это издевательство над нами! Да, нас существенно меньше на планете, чем мужчин, да, фактически наши голоса ни на что не влияют, но тем не менее нам плохо здесь живётся, и мы хотим иметь равные права с мужчинами! Почему мы обязаны выходить замуж до пятидесяти лет и желательно за того, кто якобы подходит нам по мнению Планетарной Лаборатории? А если девушка к этому времени не нашла ещё мужчину, с которым бы хотела организовать семью?

— И чем же она всё это время занималась? — раздался противный смешок откуда-то вне купола передачи.

— Училась, работала. — Цваргиня пожала плечами. — Представьте себе, многим из нас тоже хочется стать ведущими специалистами в своих сферах или открыть собственный бизнес и не зависеть финансово от родителей или мужа.

— Специалистами, — с лёгким презрением протянул мужской голос. — Какие из вас специалисты? Вы должны сидеть дома и рожать детей. У вас и так не получается восполнить нашу расу, куда вам ещё работать?

— А кто сказал, что одно исключает другое? — спокойно ответила цваргиня слева, не повышая голоса. — Мы не против семьи, не против рождения детей. Мы против того, чтобы это было обязанностью, а не правом. Цваргини могут быть матерями, могут быть супругами, а могут быть ещё и учёными, инженерами, врачами, управленцами — и даже всё совмещать. Мы хотим, чтобы выбор оставался за нами — и чтобы уважали любой путь. И чтобы мы выходили замуж по велению сердца, а не тогда, когда это требуется законодательно.

— А ещё мы хотим путешествовать! — подключилась третья девушка. — Это несправедливо, что мы даже в совершеннолетнем возрасте не можем покинуть Цварг без разрешения отца, брата или жениха. И если такого разрешения нет, то цваргиня не может улететь. Законы на данный момент составлены так, что мнение женщины вообще не берётся в расчёт. Как будто она не живой гражданин, а какая-то собачка, не имеющая права голоса, лишь хозяина.

— Мы не собачки, мы хотим свободы! — послышался позади девушки строй многочисленных женских голосов, и только сейчас я осознала, что это не просто какая-то частная ссора, это самая настоящая демонстрация… на Цварге!

Я судорожно схватила пульт и включила головизор на противоположной стене, выбрала передачи данных уровня ФОМ и нашла нужную планету. Звук, разумеется, отключила, чтобы не мешать Кассиану, но и без него всё было понятно. Репортёры явно снимали всё с воздуха: на фоне огромного серебристого дворца — символа власти и холодного порядка — стояло несколько тысяч цваргинь. Все разных возрастов, социального положения и в разных одеждах. Женщины стояли плечом к плечу, держа над головами транспаранты и световые таблички с лозунгами. По периметру стояло множество сотрудников Службы Безопасности в чёрном. Они не сдерживали толпу и не применяли силу, но по виду было понятно, что готовы на это в любую секунду.

На первый взгляд мне показалось, что среди митингующих немало мужчин — то тут, то там мелькали характерные чёрные резонаторы. Но, присмотревшись внимательнее, я поняла: это вовсе не рога, а причёски. Цваргини отрастили длинные волосы и уложили в изящные пучки, имитирующие мужские резонаторы, — дерзко, символично, чтобы их заметили. Световые табло в их руках вспыхивали и гасли в воздухе, складываясь в слова, от которых по спине пробежали мурашки: «Мы — не собственность!», «Наш выбор — наше право!», «Цваргиня — не значит бесправное существо!».

Толпа цваргинь двигалась как единый организм — собранно, сдержанно, но с внутренним пламенем. Даже сквозь помехи сигнала ощущалась энергия, исходящая от этого марша — не агрессивная, а упорная, спокойная, как прилив, который невозможно остановить.

— Это невозможно, — тихо выдохнула я. — Демонстрация на Цварге?

Словно в ответ на мои слова по краю экрана побежала надпись: «Прямо сейчас перед Серебряным Домом развернулась крупнейшая в истории планеты манифестация…»

Вновь та девушка, которая стояла в центре купола, притянула моё внимание:

— Мы не враги. Мы — ваши дочери, сёстры, матери. Мы хотим такие же права, как и у вас. Почему вы нас запираете на планете словно в тюремной камере? Почему мы не имеем права покинуть Цварг без вашего разрешения?

— Глупая девочка! — ответил ей кто-то, и я вновь посмотрела на головизор. Перед цваргинями стоял пожилой мужчина с витыми серыми рогами в белом костюме, один в один таком же, какой носил Монфлёр при нашей первой встрече.

«Ещё один сенатор, получается», — отметила мысленно.

— Вы не понимаете, что говорите! — продолжал говорить цварг, неприятно размахивая руками. — Мы не угнетаем вас, а защищаем! От мира, который полон угроз. От ответственности, к которой вы не готовы. От ошибок, которые можете совершить.

— Каких ошибок? То, что мы можем улететь на другую планету и найти своё призвание там, — это ошибка? Или то, что можем полюбить ларка или миттара и завести семью с ним, а не с чистокровным цваргом, выписанным Планетарной Лабораторией? Это ошибка?! — запальчиво произнесла девушка, и сразу же за её спиной поднялся гомон и крики.

— Мы не племенные кобылы!

— Мы не инкубаторы!

— Мы хотим свободы и те же права, что есть у мужчин!

И ответное:

— Митинг не санкционирован, приказываю разогнать этих глупых куриц по домам! Полиция! А вот этих трёх арестуйте на несколько суток за плохое поведение в общественном месте!

Кассиан улучил именно этот момент, чтобы шагнуть внутрь купола.

— Господа, господа! — Он поднял руки ладонями вверх, привлекая внимание, а затем обратился к тому самому неприятному типу, который позволил себе грубость в адрес девушек: — Уважаемый сенатор Арвель Торнсайр, сенаторы Лириан Таарвосс и Мейрен Д’Квилл, — последовали кивки ещё нескольким цваргам, стоящим рядом. — Обращаю ваше внимание: демонстрация проходит в полном соответствии с действующим законодательством. У организаторов имеются все регистрационные материалы. Альфред, продемонстрируйте пакет разрешений, пожалуйста.

Не успела я сориентироваться, к кому обратился Кассиан, как в купол вошёл высокий худощавый цварг с коротенькими, немножко напоминающими бараньи рогами и планшетом в руках. Секунда-другая, и я краем глаза увидела, как на экране вспыхнули многочисленные записи, печати и подписи. Тот, кого назвали Альфредом, с поклоном передал планшет пожилым мужчинам.

— Здесь полный пакет документов, — прокомментировал Кассиан. — Уведомление о мирном характере демонстрации, подтверждение от Департамента общественной безопасности, подписанное эмиссаром высшего звена Службы Безопасности, уведомление Системной Полиции, санитарное заключение о безопасности локации и даже необязательный документ — подпись ответственного куратора от Сената. То есть моя.

— Ваша? — Торнсайр взял планшет и несколько раз пренебрежительно мазнул пальцем по дисплею, проматывая документы.

Судя по реакции Кассиана, придраться там было не к чему. Это понял и Торнсайр.

— Сенатор Монфлёр, — протянул он, передавая планшет другим куда-то назад. — Любопытно, а почему же вы, как единственный куратор мероприятия, сегодня сами явились лишь голограммой? Неужели струсили прийти и выступить за якобы ущемлённые права цваргинь лично? Или вы на самом деле не поддерживаете эту клоунаду?

У-у-у, до чего же мерзкий тип!

Я смотрела на противного старикана и чувствовала, как внутри всё брезгливо сжимается от его самодовольной ухмылки и снисходительной манеры говорить, будто перед ним гуманоиды «более низкого сорта». Это чувство было слишком знакомо. После рождения Леи, в чьих чертах невозможно было скрыть смешанное происхождение, многие эльтонийки стали смотреть на меня так же — с тем же холодным презрением, словно я совершила что-то непоправимо постыдное.

Однако Кассиан даже не повёл бровью. Его крейсерское спокойствие было почти вызывающим — в нём чувствовалась уверенность оратора, привыкшего иметь дело с акулами.

— Сенатор Торнсайр, — произнёс он с вежливой, но ледяной интонацией, — моё физическое присутствие не требуется, когда речь идёт о надзоре за законностью процесса. Моя задача — обеспечить соблюдение прав граждан и гарантировать безопасность участников. С чем, как видите, я успешно справляюсь даже на расстоянии.

Торнсайр фыркнул:

— Очевидно, вы либо нарушили предписание невылета с Цварга, либо трусите, потому что понимаете, что произойдет, когда толпа решит перейти границы дозволенного.

Мне уже хотелось лично подойти и открутить белёсые рога цваргу, как Кассиан невозмутимо ответил:

— За беспорядки отвечает тот, кто их провоцирует. А пока что единственным проявлением агрессии здесь являются ваши комментарии, уважаемый сенатор Торнсайр. Предлагаю выслушать просьбы собравшихся цваргинь. Как-никак они — сокровище нации.

Морды Торнсайра и стоявших сзади него цваргов в белом знатно перекосило. Некоторые переглянулись, один вдруг заметил:

— Уважаемый сенатор Монфлёр, вы опоздали на вами же организованный митинг на целых двадцать минут. Уверяю, мы уже всё выслушали, что хотели донести цваргини, и готовы к роспуску демонстрации. Просто скажите вашим, м-м-м… подопечным, чтобы расходились.

— А вы наперёд знаете, что все уже высказались? — Кассиан сделал вид, что удивился. Толпа сзади заволновалась, но прежде, чем кто-то начал кричать, Монфлёр развернулся в сторону ближайшего репортера и заговорил:

— Я попросил уважаемого профессора межгалактической генетики Себастьяна Касса рассказать о его исследованиях в области потомства у цваргов и цваргинь и вот что узнал. На Юнисии, входящей в состав Федерации, куда разрешено выезжать замужним цваргиням, где поселенцы живут без строгого контроля Планетарной Лаборатории и навязанных социальных ограничений, которые действуют на родине, цваргини в среднем имеют три с половиной ребёнка на семью.

— Как? Но это невозможно… — зашептались вокруг, но Кассиан не зря взял виртуальный микрофон. Теперь он говорил, перекрывая гомон, а по головизору строкой бежала его речь.

— …В то время как на нашей планете Планетарная Лаборатория рапортует о ноле целых четырёх десятых ребёнка на семью. И самое поразительное — среди рожденных детей вне родины гораздо больше девочек. Вы понимаете это, уважаемые сенаторы? Не просто больше детей, а больше дочерей. Это значит, что женская часть популяции нашей расы, за которую все так пекутся, вымирает именно там, где их «защищают». Профессор Касс утверждает, что среда на Юнисии более благоприятна в первую очередь психологически. Там цваргини дышат свободно, и организм реагирует на это буквально — на уровне биологии. В то время как на родине наши женщины живут под постоянным давлением, с непременной обязанностью выбрать кого-то в пару до пятидесяти лет, с невозможностью сказать «нет». Они… задыхаются. Даже их генетика пытается защититься, отказываясь давать жизнь. Мы все эти годы думали, что удерживаем равновесие, сохраняя порядок. А оказалось, что просто душим собственную расу — медленно, из поколения в поколение.

Я не могла оторваться от Монфлёра. Казалось, Кассиан не просто говорил — он извергал факты, как вулкан лаву, только вместо огня — спокойные выверенные слова, обжигающие не меньше. Речь текла из него легко, будто заранее отрепетированная, но я-то знала: ещё час назад этот мужчина спасал меня из пламени и даже не думал готовиться к выступлению. Монфлёр явно относился к той породе мужчин, которые впитывают информацию как дышат — естественно, без усилий. А может, это результат многолетней работы в Сенате?

Как бы там ни было, сейчас, стоя перед толпой, он напоминал не политика, а симфонию — точную, мощную, гармоничную до последней интонации.

Я поймала себя на том, что стою, боясь пошевелиться. Кто-то другой, повторяя заученные данные, выглядел бы сухо и занудно, но не он. У Монфлёра слова ложились как удары молотка по стеклу — ровно, с блеском и каждый раз по цели. Даже цифры в его устах звучали как поэзия.

— Что за чушь?! Какой-то бред! — взвился один из цваргов в белом после секундной тишины, в которую все осознавали. — Сенатор Монфлёр, вам явно астероид на голову упал…

Дальше пошла шумиха, заговорили разом множество сенаторов, а Кассиан тем временем сделал знак Альфреду, и тот передал ещё один планшет.

— Здесь данные, пересланные мне Себастьяном Кассом лично, и заключение Планетарной Лаборатории.

— Да это какой-нибудь проходимец, который хочет, чтобы наша раса вымерла! Ларкский агент…

— Чистокровный цварг, всю жизнь посвятивший науке, — парировал Монфлёр. — Профессор астробиологии и межгалактической генетики Себастьян Касс, лауреат Ордена Научных заслуг и автор нескольких фундаментальных монографий по межрасовой биологии. Или для вас всё это — пустые звуки?

И добавил чуть тише:

— Я не призываю к анархии. Я призываю к осознанности. Если мы не пересмотрим законы, регулирующие личную свободу цваргинь, мы потеряем нашу расу навсегда.

На головизоре тем временем побежала строка: «Сенатор Кассиан Монфлёр выступил с заявлением о пересмотре демографической политики Цварга. Шокирующие данные: уровень рождаемости на Юнисии в восемь раз выше, чем на родной планете!..»

От надписей в головизоре отвлёк еле слышный шёпот. Внутри купола передачи связи голограмма Торнсайра нагнулась к уху Кассиана, закрывая рукой микрофон. Но я услышала:

— Прекратите этот космический балаган с метеоритами, — прошипел цварг. — Если вы сейчас же объявите исследования этого генетика фальсификацией и разгоните женщин, то Сенат закроет глаза на вашу выходку, и вы даже сохраните место в АУЦ.

— И не подумаю, — ровно ответил Кассиан.

— Тогда… тогда… — Лицо голограммы потемнело, из чего я сделала вывод, что сенатор злится. — Пятьдесят четыре голоса в Сенате против вас одного. Выступая за права цваргинь, вы просто станете посмешищем. Я уже молчу о том, что как только всё закончится, первым же делом я подниму вопрос о вашей лояльности расе. За этот жалкий митинг вас обвинят в планетарной измене, клянусь! Подумайте хорошенько, у вас же есть дочь и невеста!

В груди резко защемило. До сих пор это было для меня представлением на другой планете: голограммы, цифры, красивые слова. Впервые я отчётливо поняла: сегодня на Цварге решается не только будущее множества цваргинь, но и мужчины, которого я люблю. Он встал грудью, чтобы отстоять их свободу. Наказание за измену расе — астероид на всю жизнь, а для цваргов с их необходимостью в подпитке бета-колебаниями — и вовсе мучительная смерть.

Однако Кассиан вдруг отодвинулся от Торнсайра и снова заговорил в микрофон:

— Леди и джентльмены, сенатор Арвель Торнсайр только что напомнил мне, почему я сегодня возглавил эту демонстрацию. Многие, наверное, уже знают, что у меня есть чудесная дочь. Её зовут Лея, и она — полуцваргиня-полуэльтонийка. Сейчас, в связи с действующими законами Цварга, одна маленькая девятилетняя девочка не может покинуть планету и увидеть свою мать.

Сердце сжалось при упоминании Леи. Моя малышка, как же я по ней соскучилась…

Сенаторы все как один промолчали, понимая, что любой заданный вопрос Монфлёру вслух обернётся против них же самих, а вот ближайший репортёр радостно заголосил:

— Сенатор Монфлёр, но что вы такое говорите? Она же ваша дочь! Просто подпишите визу, и всё! Это же в вашей власти.

— Увы. — Монфлёр обернулся к репортёру и состроил такое выражение лица, что я невольно восхитилась. Если бы я не знала, что он сейчас сам находится со мной в одной комнате на Тур-Рине, то точно поверила бы в законопослушность этого прохвоста: — После смерти моей младшей сестры Сенат выдвинул мне вотум недоверия как мужчине, уже подписавшему визу цваргине. И хотя я не имею отношения к её исчезновению, теперь я не могу подписывать подобного рода бумаги и отпустить Лею к матери на Тур-Рин. Более того, теперь я сам оказался в положении цваргинь: живу по чужой воле, лишённый права выбора, и не могу пока покинуть родину. Больше всего на свете я мечтаю обнять свою любимую!

Он хотел всё это время меня обнять? Не верю.

«И ведь говорит через голограмму, его бета-колебания вранья даже почувствовать никто не может!» — недовольно заворочался внутренний голос, не то обмирая от наглости одного красавца, не то восхищаясь его виртуозными способностями совмещать ложь и правду в один безупречный космический коктейль.

Конечно же, Монфлёр нарушил очередные правила, чтобы увидеться со мной. Кто бы сомневался. «И это он изнанку Тур-Рина называл грязью… ну-ну», — подумала с лёгким смешком. Определённо, этот мужчина знал толк… в видах грязевых ванн.

Так всё же, зачем он созвал этот митинг? Чего добивается?

Толпа позади ахнула — даже сквозь голографическую рябь это было видно: кто-то отвёл взгляд, кто-то прикрыл рот ладонью. Сенаторы в белых одеждах переглянулись, словно не веря своим ушам, — слишком личное, слишком откровенное признание для публичной трансляции. Конечно же, многие из них догадывались, что Монфлёр хитрит, но Кассиан добился чего хотел.

Цваргини начали перешёптываться, кто-то громко сочувствовать. По головизору показали многочисленных цваргов, стоящих и наблюдающих демонстрацию со стороны. Они тоже принялись активно переговариваться и качать головами, кто-то принял задумчивый вид.

«Один из политиков сравнил своё положение с положением женщин, лишённых свободы выбора, — поймала я краем глаза строки на головизоре. — В эфире прозвучала личная история о дочери, не имеющей права покинуть планету. Общество потрясено: один из сенаторов впервые заговорил о личной боли…»

И тут девушек позади прорвало:

— Я ужасно сочувствую горю сенатора Монфлёра. Недавно я сама оказалась в таком же положении. Мы с сестрой разнояйцевые близнецы, нас с ней разделили. Я пошла расой в отца и теперь живу здесь, у меня местное гражданство, а она — на Эльтоне. Мне уже двадцать восемь, я десять лет не видела сестру, но, к сожалению, отец не подписывает визу, так как считает, что я могу остаться на Эльтоне.

— Я хотела бы увидеть брата, он с Ларка, но дядя категорически против. Он считает, что если я поеду на родину, то наверняка там и выйду замуж «за дикаря», а это противоречит его договорённостям со старым другом.

— А я — мать, — подала голос третья цваргиня. — Моему сыну пять. Его отец — с Миттарии, и у него проблемы с лёгкими, ему жизненно необходимы вода и влажный климат. Я не имею права вывезти собственного сына на Миттарию даже на пару дней. — Она громко всхлипнула. — Каждый раз, когда я объясняю ему, почему нельзя, он спрашивает: «Мама, мы что, плохие?»

Толпа зашумела. История Кассиана стала словно толчком к тому, чтобы каждая женщина поведала и поделилась своей болью.

— Мой сын встретил захухрю, и у них родился мальчик. Я никогда не увижу внука, потому что мне запретили вылетать с Цварга.

— А моя племянница умерла при родах, — добавила другая, и голос её дрогнул. — Её муж был с планеты вне Федерации. Они так боялись, что будет девочка с признаками нашей крови, что вместо того чтобы рожать здесь, на Цварге, приняли решение сделать это на космическом корабле без реанимации.

Чем дальше передавали микрофоны и высказывались гуманоиды, тем больше у меня шевелились волоски по всему телу. То, что рассказывали женщины, было просто ужасно.

— Меня зовут Дениз Раатши-Хард, — вперёд неожиданно выступила подтянутая цваргиня в тёмно-синей форме с золотыми шевронами, какую носили офицеры Космического Флота. — Мне очень повезло, и моя семья одобрила поступление в Академию при Федерации Объединённых Миров. Я стала военнообязанной и рисковала своей жизнью, чтобы иметь возможность жить вместе с любимым мужчиной в космосе[6].

«Демонстрация принимает характер открытого протеста. Цваргини делятся личными историями: слёзы, гнев, боль. На фоне выступления Монфлёра митинг перерастает в эмоциональный резонанс планетарного масштаба», — стремительно летело через весь экран головизора, но я слушала и слушала истории как зачарованная.

В какой-то момент очень пожилая цваргиня со сморщенной кожей и абсолютно седыми волосами взяла микрофон в руки.

— Меня зовут Лозанна, — произнесла она низким, чуть дрожащим голосом, и на площади моментально стихли даже дроны. — Я прожила долгую жизнь. Слишком долгую, пожалуй. И если бы не лекарства, давно бы ушла сама.

Её глаза — выцветшие, но не потухшие — смотрели прямо куда-то вперёд, но мне казалось, что прямо на меня. Дрожь пробежала по спине. На щеках цваргини лежали глубокие складки, как следы давних бурь, а седые пряди, собранные в узел, дрожали от малейшего ветра.

— Я ненавижу Цварг, — спокойно констатировала она. — Потому что именно здесь у женщины нет права ни на жизнь, ни на смерть. Только на функцию. Меня восемь раз выдавали замуж. Не спрашивая, хочу ли я этого. По законам, пока я оставалась женщиной детородного возраста — а это аж до ста пятидесяти лет, — после каждого поданного мною заявления на развод меня просто передавали дальше — как глупую безвольную, но красивую куклу.

Толпа замерла. Даже те, кто до этого шептался, теперь молчали, слушая каждое слово старухи.

— Я была молода, потом так устала, что просто перестала чувствовать. После четвёртого брака я сама попросилась в психоневрологическую клинику, впервые за всю жизнь смогла дышать спокойно. Это было не заключение. Это было укрытие. Единственное место, где на меня никто не смотрел как на функцию.

Толпа слушала словно зачарованная. Каждый новый обрывок её исповеди будто пробивал воздух током. Кто-то прикрывал рот ладонью, кто-то качал головой, не веря услышанному. Молодые цваргини плакали, прижимая друг к другу руки, а самые старшие просто стояли неподвижно, с выпрямленными спинами — будто наконец дождались, что кто-то произнёс вслух то, что они сами носили десятилетиями в груди.

Над площадью повисло тяжёлое густое напряжение, от которого хотелось одновременно кричать и молчать. Где-то за куполом передачи раздались сдавленные женские всхлипы, и словно по цепной реакции ему ответили десятки других голосов. Волна эмоций прокатилась по толпе — как прилив по побережью, стирающий старые следы, но оставляющий новую неотвратимую истину: обратного пути уже не было.

— Поменяем законы!

— Свободу цваргиням!

— Отмена рабства!..

— Прекратить митинг! Разогнать всех по домам, приказываю! Мы всё поняли, вопрос о правках закона вынесем в Сенат. Митинг завершён! Безопасники, вы где? Полиция! — не выдержал и разошёлся кто-то из сенаторов, его подхватили другие сенаторы, а цварги в форме принялись активно теснить толпу. В результате кто-то прошёл прямо сквозь голограмму Монфлёра. Кажется, митинг действительно подходил к концу.

Но в последний момент Кассиан, которого натурально «затаптывали», напряг горло и снова перехватил инициативу:

— Все эти женщины на Цварге имеют печальные истории, и это даже не все цваргини! Моя собственная сестра сымитировала собственную смерть, чтобы не выходить замуж. А знаете, как много цваргинь, оказывается, укрывается на Кейтере[7]? Здесь и сейчас я открою прямую трансляцию на эту планету, чтобы вы увидели, как много ещё неучтённых голосов…

В головизоре вспыхнуло новое изображение — и у меня перехватило дыхание. Прямо на фасаде правительственного здания Кассиан спроецировал видео, от которого Сенат, кажется, потерял дар речи. На серебристых плитах дрожали живые кадры: сотни, нет — тысячи цваргинь, которых, судя по ландшафту и гравитационным колебаниям в кадре, не было на Цварге.

Они работали в бескрайних полях Кейтерa — планеты, которая считалась недоразвитой и не входила в состав Федерации Объединённых Миров. Сиреневокожие женщины в широкополых шляпах и ярких тканевых накидках собирали урожай люминесцентных злаков, управляли примитивным колёсным транспортом, смеялись, разговаривали — жили. Вокруг них были дети — девочки и мальчики, — и я вдруг заметила, что на лицах этих детей не было ни страха, ни покорности, лишь солнечная уверенность тех, кто знает, что мир им принадлежит.

Я замерла. Кейтер не входил в Федерацию Объединённых Миров и формально считался недоразвитым, небезопасным, непригодным для жизни. Я слышала, что беглые цваргини пытались обосноваться там, где их не смогут вернуть обратно: ведь с любой планеты-члена ФОМ Цварг имел право потребовать депортацию своих гражданок. Но чтобы столько…

Их было слишком много, чтобы это можно было замолчать.

Насколько мне было известно, на Цварге даже упоминание о Кейтере в публичных источниках считалось нарушением этического кодекса СМИ. Но теперь этот Мир отражался на белом фасаде самого Серебряного Дома на глазах у тысяч зрителей.

— Кассиан Монфлёр, вы снимаетесь с должности сенатора за подрыв основ планетарного устройства! — взвился Торнсайр, брызгая слюной. — Вы превысили полномочия, открыли межпланетный канал без разрешения Сената и распространили материалы, запрещённые к демонстрации! Вы отстраняетесь немедленно! Кроме того, вы помещаетесь в изолятор до суда за подстрекательство к массовым беспорядкам!

— Массовые беспорядки?! Законы, о которых мы ведём речь, не должны решаться пятью десятками избранных за мраморным столом. Это вопрос жизни и свободы внушительной части граждан Мира, а потому решение должно вынести всё общество, а не Сенат. Я предлагаю вынести этот вопрос на всепланетарное голосование. — Монфлёр повысил голос: — Женщины должны иметь право на любые перемещения, а также выходить замуж за тех, кого любят, независимо от расы и заводить детей тогда, когда к этому будут готовы. Я предлагаю честное, прозрачное и защищённое голосование каждого гражданина Цварга и всех женщин, кто пострадал от этих законов, пускай сегодня они даже не находятся на родине. Пусть это решают не пятьдесят пять голосов, а вся планета!

Дальше начался форменный хаос. Белые одеяния мелькали словно всполохи пламени. Крики, возмущённые выкрики, размахивание планшетами, угрозы и ругань. Кто-то потребовал отключить трансляцию, кто-то — арестовать Монфлёра прямо сейчас, кто-то — наоборот, пытался его поддержать, но тонул в общем гуле.

Сквозь голографическую рябь я видела, как Торнсайр достал из кармана коробочку, которая подозрительно напоминала устройство для блокировки любых видов связи в радиусе ста метров. Такие иногда использовались на изнанке Тур-Рина, чтобы полиция точно не могла проследить и подслушать… Как бы то ни было, стало очевидно, что совет пытается всеми силами прервать связь с Монфлёром. Но прежде чем у них это получилось, Кассиан сам что-то нажал на коммуникаторе — и купол потух.

Стало очень тихо. Ещё мгновение назад пространство гудело от криков, слов, эмоций, а теперь всё будто утонуло в гравитационной тишине, в которой слышно было только собственное сердце.

На головизоре поспешно бежали суматошные строки: «Сенат объявил чрезвычайное заседание. Монфлёр покинул место демонстрации. Во всех крупнейших городах Цварга фиксируются стихийные собрания граждан. На Кейтере и Юнисии женщины выходят к проекторам с плакатами "Мы — тоже Цваргини! Мы тоже имеем право голоса"…»

— Что теперь будет? — прошептала я, глядя на Монфлёра.

Он некоторое время помолчал. Лишь провёл рукой по лицу, смахивая пот со лба — устало, почти машинально. На висках блестели капли, кожа побледнела, как после сильного жара. Таким он и был вблизи — не сенатор в белоснежном костюме с идеально отточенной речью, а живой мужчина, измотанный, выжатый до последней капли.

— Все последние месяцы я работал днём и ночью, разрабатывал новые законы и поправки с учётом того, что у цваргинь будут равные права с цваргами и их перестанут принуждать выходить замуж к пятидесяти годам за мужчин из определённого списка, рекомендованного Планетарной Лабораторий. Все документы уже загружены на центральные серверы, и прямо во время демонстрации мой помощник Альфред сделал почтовую рассылку по всем гражданам планеты, — сказал он тихо, отбрасывая влажные пряди за спину. — Отчасти столь длительная демонстрация и требовалась мне для того, чтобы успели отработать все скрипты. Это колоссальная нагрузка на серверы, масштабнейшая в истории рассылка по всей планете. Если бы Сенат об этом знал заранее, точно бы запретил всё это, выключил… в общем, вставил палки в сопла.

Я смотрела на Монфлёра с затаённым восхищением… Вот же гроссмейстер, вот же хитрец, вот же Его Наглейшество, которое провернуло финт хвостом прямо перед носом всего Сената!

— То есть сейчас все приглашены голосовать за новые законы? — пробормотала я, не веря собственным ушам.

— Да, — кивнул Монфлёр. — Хотят они того или нет, но всем гражданам разосланы ссылки. Как бы АУЦ ни выступал, что он является единственным законодательным органом, если за изменения в законодательстве выступит триста тысяч граждан, то им придётся как минимум вынести поправки на общий референдум. Если три миллиона выскажутся «за» — принять. Я также позаботился, чтобы вся необходимая информация дошла до цваргинь на Юнисии, Кейтере и в других Мирах. Сейчас даже многие проживающие на Тур-Рине смески приходят в «Фокс Клиникс», делают генетический анализ крови и при наличии хотя бы пятнадцати процентов цваргской крови шлют заявления на Цварг.

— Что-о-о? — изумилась я.

— Я напряг твою помощницу Софи, — чуть улыбнувшись, сообщил этот прохвост. — Раз уж у вас и так годами проводятся операции, то разослать по накопившейся за десять лет базе данных девушкам с цваргской кровью приглашение на голосование мне показалось хорошей идеей. И да, я попросил Софи ничего не говорить тебе. Не ругай её. Я проконсультировался с юристами и твоим Сирилом, что всё законно. Твоих пациенток ни к чему не принуждают, личные данные не разглашают, просто предлагают поучаствовать в формировании законов Цварга. Неожиданно очень многие согласились.

Ну Софи, ну… У меня не было слов! Это возмутительно, но всё же главным оставалось не это. Я всё ещё не могла поверить, что это происходит взаправду. Ещё полгода назад Кассиан Монфлёр буквально с пеной у рта доказывал мне, что Цварг — лучшее место во всей Федерации, а тут… практически бунт.

— Почему ты это сделал? — спросила я, сглотнув колючую слюну в горле.

— Что? Воспользовался твоей базой данных? — прикинулся Кассиан, чтоб его, андроидом! — Мне нужно было как можно больше голосов за введение новых законов.

— Да нет же, — выдохнула я, чувствуя, как против воли на глазах выступают слёзы. — Зачем вообще ты всё это затеял? Ты же ведь прекрасно понимаешь, что если новый закон не примут, то тебя… просто упекут на астероид. Зачем всё это, Кассиан?! Ты же рискуешь не только карьерой, но и свободой! Жизнью, в конце концов!

Сердце болезненно сжалось, будто кто-то невидимый сдавил его ладонью, не давая вдохнуть. Я смотрела на него — упрямого, вымотанного, но всё такого же невыносимо красивого — и понимала, что от одной только мысли потерять его внутри всё рушится.

Как же он меня бесит… и как же я его люблю.

Эта любовь — не светлая, не простая, а обжигающая, как кислород в вакууме: дышать больно, но без неё — просто не выжить.

Кассиан Монфлёр поднял взгляд стальных глаз. Спокойный. Слишком спокойный — как у мужчины, который уже принял всё, что с ним произойдёт.

— Потому что если ничего не изменить, то жизнь в тюрьме не будет хуже. — Его голос был низким, хриплым, будто слова резали изнутри. — АУЦ несколько столетий гонится за повышением рождаемости, а потому власти совсем забыли, что детей надо заводить в любви. Любовь — это не сухая планетарная программа и не пункт в отчёте. Ты и Лея — всё что у меня есть. Я и не мечтал, что у меня может быть такая женщина, а уж про дочь и вовсе молчу. Без вас это всё равно будет не жизнь. Неужели ты ещё не поняла, Эстери? Я люблю тебя. Сам не понимаю, как это произошло, в какой момент, но кажется, что любил всегда. С того самого дня, как я встретил тебя, ты — как буря и перевернула всё к звёздам, изменила гравитацию и орбиту. Вот только я больше не хочу обратно. За последние полгода я хорошо тебя узнал и понял, что ты не станешь объединять жизненные пути с мужчиной, который разделяет отличные от твоих взгляды. Свобода для женщин на Цварге была важна для тебя, потому я и взялся за этот законопроект.

Я хотела что-то сказать, уколоть, выругаться, но язык не повернулся. Слова застряли между сердцем и дыханием. Этот мужчина сделал для меня так много… Он понимал, что я хочу видеть дочь, жить с ней, и рискнул всем. Да он все последние месяцы только и делал, что рисковал… А если бы до Сената дошла его грандиозная подготовка к планетарному перевороту? Если бы коллеги из АУЦ поняли, что он затевает?! И ведь всё — ради меня и Леи!

Кассиан медленно подошёл ближе — настолько, что я почувствовала тепло его тела и восхитительный хвойно-древесный запах.

— Я люблю тебя, Эстери, — сказал он почти шёпотом. — Просто слишком поздно понял, что есть вещи, за которые стоит умереть. И ты — одна из них. Больше всего на свете я мечтаю, чтобы ты поверила мне и дала шанс.

— Замолчи, — выдохнула я, чувствуя, как всё внутри предательски дрожит.

Хотелось плакать. Нет, рыдать!

— Почему? — Он подошёл совсем вплотную и усмехнулся — устало, грустно, но в темно-серых глазах горел тот самый огонь, от которого когда-то у меня перехватывало дыхание. — Я люблю тебя, Эстери. Я буду повторять это столько раз, чтобы ты поверила. Без условий, без страхов, без политики. Просто люблю. И надеюсь, что ты хотя бы дашь мне возможность общаться с тобой и Леей, вместе проводить выходные…

— Да замолчи ты! — уже почти выкрикнула я, чувствуя, как слёзы рекой текут по щекам и ключице. Невыносимый мужчина, ну правда!

— Да почему?!

— Да потому что я тебя люблю! Давно! Просто… просто боялась тебе об этом сказать, потому что у тебя и так была власть над Леей…

Договорить я не успела. Горячие губы накрыли мои — стремительно, почти отчаянно, будто он пытался доказать, что всё это правда. Мир вспыхнул ярким светом. Все страхи, сомнения, злость — всё сгорело в этом поцелуе, как звёздная пыль в атмосфере. Его руки сомкнулись на моей талии, и я почувствовала, как дрожу. Не от страсти, а от того, что больше можно не притворяться сильной. Впервые за долгое время я откинула маску Кровавой Тери и позволила себе быть обычной девчонкой Эстери.

Он дышал мной, а я — им.

И, кажется, именно так начинается Новая Жизнь.

[6] История Дениз рассказана в дилогии «Академия Космического Флота: Дежурные» и «Академия Космического Флота: Спасатели».

[7] Кейтер — самостоятельная и независимая планета вне Федерации Объединённых Миров, которая, однако, обладает своей собственной космической армией благодаря первому императору-цваргу — Даррену Нуаре. Подробнее в дилогии «Агент сигма-класса».