Заложник

Глава 7

Наша галера ползла до Сиракуз почти две недели. Мне уже опротивело и море, и корабль, и теснота каюты, где мы с Эпоной устроились с комфортом, достойным двух селедок в банке. Хотя… это как раз была приятная часть поездки, немного искупающую постоянную качку, гальюн на корме и немыслимую тесноту. Массилия, Генуя, Пиза, Популония, Неаполь и несколько городков помельче подарили мне массу новых впечатлений. Римлян здесь нет, а потому и этрусков(1) никто не трогает. Они живут спокойно, защищенные со стороны моря поясом болот и непроходимых зарослей. Маремма — настоящие джунгли в центре обитаемого мира. Этот лес куда больше, чем был в мое время.

— А почему вы с суши Этрурию не завоевали? — спросил я Клеона, когда наш корабль прополз вдоль бесконечного итальянского берега. Теперь мы плыли у самой Сицилии.

— Да нет особенной нужды, — признался Клеон. — Государи наши не любят лезть в горы. А Этрурию еще несколько столетий нужно чистить от валунов. Они то и дело вылезают на тамошних полях. Небогатая земля. Юг куда богаче. Хотя… когда дочистят…

И тут он ухмыльнулся, да так, что у меня дрожь по телу пошла. Вот и, вылезла истинная талассийская сущность. Прав был отец. Счеты вместо сердца и бухгалтерские книги вместо чести. Таков третий извод Автократории, да сияет свет Маат вечно. Гильдии купцов и ремесленников набрали в ней огромный вес. По их понятиям, коли война невыгодна, то и вести ее не нужно. Нам, кельтам, такой подход непонятен. Мы как Портос, деремся, потому что деремся.

— Моя страна уже дважды надорвалась, — Клеон как будто прочитал мои мысли. — Первые цари создали лучшую армию на свете. Они нахватали столько земель, что казна разорилась все их защищать. Потому-то и не стали забирать север Ахайи, Этрурию, Умбрию и остальные неудобья. Пусть беотийцы, афиняне и прочие играются в свою демократию. Они раздроблены на полисы и не представляют для нас ни малейшей опасности. То, что мы собирали бы налогами, собираем пошлинами. Сторожить и мирить их всех куда дороже, чем торговать с ними.

— Вот поэтому вы не идете на север, — догадался я. — Там слишком маленькие урожаи.

— Конечно, — кивнул Клеон. — Мы идем вслед за виноградом. Если ему хорошо на каких-то землях, то хорошо и нам(2). Мы живем на островах, защищенные морем. Или в благодатной Ливии, где с юга подступает пустыня. Или там, где нас берегут горы и пояс из дружественных народов. Как в той же Италии. Набеги бойев и инсубров отбивают за нас этруски. А набеги фракийцев гасят Македония и Эпир. Так мы экономим на войске. Нам не требуются десятки легионов, для того чтобы держать границы.

— А мы вот леса вовсю сводим, — поддержал я разговор. — Нужны новые пашни. Клейты плодятся как мыши в амбаре. Всех не прокормишь.

— У нас тоже так, — кивнул Клеон. — По закону надел отставного воина наследует старший сын, а остальные идут служить. Но сейчас людей так много, что места в войске уже покупают за золото. У ванакса нет столько легионов, сколько есть крепких парней, которые ищут свою землю.

— Ох! — только и смог вымолвить я, увидев истинное чудо. — Это она? Она, да?

— Это она! — с гордостью ответил Клеон. — Великая пирамида, усыпальница царей и храм Священной крови. Она на двадцать локтей выше, чем пирамида Хуфу в Египте. Сначала ее хотели построить на острове Ортигия, но потом царь Эней, да славится он среди богов, передумал и велел сложить ее на Сикании, прямо у каменоломен. Воистину, это было мудрым решением.

— Сколько же ее строили? — дрогнувшим голосом спросил я, глядя на чудовищно огромный, идеально белый треугольник, неумолимо надвигающийся на меня.

— Около сорока лет, — ответил Клеон. — Работали без спешки. При царе Энее сделали подземный уровень, Лабиринт и выложили несколько первых рядов. А потом цари Ил и Александр достроили пирамиду. А уже после них блоки оштукатурили, облицевали мраморными плитами и возвели у ее подножья храм Священной крови.

— А кто это? — спросил я, разглядывая бронзовую фигуру у входа в порт. — Человек с бычьей головой! Это Минотавр?

— Да, — кивнул Клеон. — В образе человека-быка первозданный Океан сочетался с Великой Матерью, породившей бога Сераписа. Молодой бог сошел на землю в человеческом облике, в облике царя Энея, спасшего мир от гибели. Он подарил людям Маат — истину, порядок и справедливость. Он подарил нам священные заповеди, деньги, математику, шахматы и боевые корабли. Царь Эней, да славится он среди богов, создал первый легион.

— Да, мы, кажется, все это проходили. Серьезный парень, — с уважением протянул я, но понят не был. Клеон смотрел на меня с возмущением.

— Он бог! — сказал друг, пылавший негодованием. — Да как у тебя язык повернулся сказать такое. Вот сходим к пирамиде, сам увидишь!

— А можно? — жадно спросил я.

— Это же храм, — удивленно посмотрел на меня Клеон. — Каждый может поклониться прародителям священного ванакса и ванассы.

— Царица — родственница царя? — спросил я, никогда раньше не задумываясь о таких материях. — И не боятся они детей больных родить?

— Она же его сестра! — еще больше удивился Клеон. — И они не муж и жена. Этот варварский обычай давно запрещен.

— Да? — задумался я. — Так жена царя — не царица?

— Жены царя, — поправил меня Клеон. — Жены царя — это просто жены царя. Их задача — родить красивых и умных детей. У них нет никакой власти. Как можно дать власть тому, в ком нет крови предыдущего ванакса? Это просто смешно! А ванасса — верховная жрица Великой Матери. Так еще с Клеопатры I повелось, дочери Энея Сераписа. Ты на истории спал, что ли? Или ты речью про величие Автократории свое невежество скрыл?

— Ага, — покаянно кивнул я. — Скрыл. Учебник уж очень толстый. Тут помню, тут не помню. Столько имен, и почти все незнакомые.

— Ну, ничего, скоро ты все узнаешь, — удовлетворенно кивнул Клеон. — В столице мира из тебя сделают человека. Пойдем вещи собирать. Скоро причаливаем.

Протяжный звон колокола разнесся по глади бухты, и мы одновременно склонили головы и сложили руки на груди. Мы ведь уже не в дороге. Молиться надо трижды в день.

— Бог-создатель, — раздался общий гул. — Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни. Я чту Великий Дом, ибо сами боги даровали ему власть над миром. Я чту тех, кто выше меня, ибо так предписано Вечными. Я чту предков и свято блюду их наследие. Моя добродетель — смирение. Я стремлюсь к безупречности во всем, что делаю. Служение ванаксу — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах. Сам Великий Судья взглянет на меня божественным глазом и увидит, что я чист и прожил достойную жизнь. Покой Элизия станет мне наградой.

Молитва закончена. Я любовался на трехэтажный царский дворец, занимающий островок Ортигия целиком. На его сады, немыслимым образом взобравшиеся на крыши зданий. На резной мрамор колонн и статуй, на купола храмов и стены, начинающиеся у самой кромки воды. Неприступная крепость и немыслимая роскошь в одном флаконе ощетинилась во все стороны жерлами пушек.

Я перевел взгляд вправо, на порт, забитый кораблями сверх всякой меры, и на гигантскую, слепяще-белую пирамиду, окруженную дворцами знати и садами. Я держал за руку Эпону, но думал сейчас не о ней. Я вспоминал родную Эдуйю. Ее плодородные равнины, ее реки, переполненные рыбой, и ее обширные виноградники. Мы не пьем пиво и медовуху, как раньше. Мы же не белги какие-нибудь. У нас тоже с недавних пор стала вызревать эта ягода. Ведь старики говорят, сейчас стало куда теплей, чем было еще полсотни лет назад.

Северная гавань тиха и относительно невелика. Она всего лишь раза в три больше, чем в Массилии. Мы высадились в этом порту, потому что именно туда приходят пассажирские корабли. Большой, южный порт принимает только грузы. Это бесконечные улицы складов, караваны телег, курсирующие от пирсов к тем самым складам, и рев скота, привезенного сюда на убой. Порт расположен прямо за носом небольшого мыска, и его хорошо видно. Южный порт бесконечен. Я даже представить себе не мог раньше такой толчеи и шума.

Здесь, на севере Сиракуз, живет знать и богатые купцы, разделенные непроходимой пропастью своих кварталов. Не дома, скорее городские усадьбы, окруженные садами и высокими заборами, жмутся к Великой пирамиде, погруженные в вечную тишину. На улицах района Каллиройя редко бывают посторонние. Их туда просто не пустит стража.

— А почему Каллиройя? — спросил я Клеона, которого уже ждал слуга и телега.

— Вода, — пояснил он. — Каллиройя означает «прекрасный поток». Тут и впрямь чудесная вода. Нам подают ее по акведуку с гор. Мастера заковали в трубу целый горный ручей. Лучше вода только на царском острове. Там бьет священный источник Ортигия, он сладкий как мед.

— А остальные что пьют? — ради интереса спросил я.

— А остальные пьют реку, — усмехнулся Клеон. — Тут их аж две, черни хватает. А когда не хватает, в общественные фонтаны перенаправляют часть воды из акведука. Там есть специальная труба.

— Так! — я оглянулся по сторонам. — Надо найти телегу и снять комнату.

— Даже не думай, — махнул рукой Клеон. — Ты остановишься у меня. Ты все равно ничего не найдешь. Ни один приличный дом не пустит на порог белоголового кельта с кинжалом на поясе.

— Не-не-не! — поднял я руки перед собой. — Я не хочу стеснять твою семью. Вам, наверное, и самим тесно.

Он захохотал. Я знаю этого парня давно. Он хороший товарищ, но не слишком приветлив, слегка заносчив и уж точно не широк душой, как Нертомарос. Эвпатриды редко выпускают эмоции наружу. Это принижает их достоинство. А вот сейчас я впервые вижу его хохочущим от души. Он не смеется, он ржет, как аллоброг, который увидел пьяную проститутку, упавшую лицом в грязь. Его поведение до того неприлично, что на него смотрят, укоризненно покачивая головой. Но Клеону плевать. Его смех перешел сначала в повизгивание, потом во всхлипы, а потом он как-то смог взять себя в руки. Он снова стал чопорным эвпатридом, едва шевелящим губами при разговоре.

— Уверяю тебя, друг мой, — торжественно сказал он. — У меня найдется для тебя с женой небольшая каморка. Это все лучше, чем заночевать в каком-нибудь постоялом дворе на окраине города. Во-первых, это небезопасно. Я осознаю стоимость того, что носит на пальцах и в ушах твоя жена. И поверь, люди это осознают тоже. Во-вторых, ты знатный человек в своем племени, и для тебя унизительно ночевать вместе с погонщиками ослов и матросами. С тобой после этого приличные люди даже разговаривать не станут. И самое главное: столь прискорбный факт стал бы позором для моей семьи. Для эвпатрида немыслимо не предложить кров и стол товарищу. Даже просто знакомому из хорошего рода. Серапис Ксений предписывает нам проявлять гостеприимство(3).

— Да я просто не хотел стеснять тебя, — развел я руками. — Думал, твоя семья небогата, раз послала тебя учиться вместе с кельтами.

В этот раз хохотал даже слуга, который осторожно опустил корзину на землю и уткнулся в нее лицом, словно сраженный внезапной болью в пояснице. Его плечи тряслись, как будто он плакал навзрыд. А Клеон просто стоял и негромко всхлипывал, утирая слезы. Смеяться он уже не мог.

— Ты бесподобен, Бренн, — рыдал он. — Я матушке расскажу. Она со смеху умрет! Поехали, Горм!

— Эпона, — повернулся я к жене. — Садись на телегу. Клеон приютит нас сегодня.

— Какая телега, варвар ты неотесанный! — Клеон издал мучительный стон. — Я скорее горло себе перережу, чем поеду на телеге. Нас ждет карета. Вон же она!

— О как! — я многозначительно поджал губы и заткнулся. Мне еще многое предстоит узнать об этой жизни.

Небольшая открытая коляска была рассчитана на двух знатных дам, которым нужно разложить свои пышные юбки. Поэтому мы с Эпоной поместились легко, еще бы и место осталось. Но только она пугливо придвинулась ко мне и взяла за руку. Даже после Массилии столица мира изумляла бесконечными пространствами, шириной улиц и толпами народу.

А ведь это не классическая Греция, — почему-то подумал я. — Люди ходят в штанах, а поверх них — длинные рубахи и кафтаны разной степени красоты и поношенности. Хитоны носят лишь матросы, грузчики и рабочий люд. Те, кому нужно много трудиться на палящем солнце. Горожане, у которых водятся денежки, одеты в несколько слоев разноцветных тряпок, а в дневное время обедают и спят. Как и везде на юге, в Сиракузах есть сиеста. Тут в полдень жизнь замирает и начинается вновь, только когда солнце склонится к закату.

В северном порту нет складов, он почти сразу переходит в идеально прямую улицу, окруженную двухэтажными домами из местного песчаника. Камень добывают прямо в городе. Его здесь столько, что даже Великая пирамида не истощила его запасов.

— А ведь я видел что-то похожее, — подумалось вдруг. — На Сицилии пересадка была. Мы тут погуляли пару дней. Летели в Мали… Контракт… Такие же серые стены, где один дом переходит в другой, и подслеповатые окошки, размером в две ладони, закрытые ставенками в тщетной надежде не впустить в дом лютое южное солнце.

Люди, крикливые и чернявые, были похожи на сицилийцев из моей памяти как родные братья. Они азартно спорят и размахивают руками, словно ветряные мельницы. Только крестов у них на шеях нет. Вместо них — амулет в виде благословляющей руки.

Небогатые кварталы сменились заборами высотой в два человеческих роста. И лишь когда наша карета остановилась напротив ворот из резного дуба, я понял, что самую малость недооценил благосостояние парня, с которым несколько лет делил комнату в общаге. Совсем чуть-чуть недооценил. Так бывает, когда тридцать три раза крутил колесо и не угадал ни одной буквы. Определенно, у меня талант.

— Это все для нас двоих? Я ничего подобного даже представить себе не могла.

Эпона растерянно водила взглядом по выделенной нам убогой конуре и не находила слов. Я тоже стоял, как пришибленный. Еще десять минут назад я считал себя богатым человеком. Да только одна эта комната, площадью квадратов в семьдесят, разрушила все мои иллюзии на эту тему. Я просто убогий голодранец. Одни резные каменные панели, которые покрывают стены, стоят больше, чем отцовский дом вместе со всем, что там есть. А мозаика пола, выложенная переплетенными ромбами и квадратами? А кровать из черного дерева с пышным балдахином? А столик в тон ей? А шкафы для одежды? А зеркало в рост человека? Да я даже представить боюсь его цену. Где-то по весу в золоте.

— Это ваши покои, господа, — тактично заметила румяная девушка лет двадцати, терпеливо стоявшая рядом. — А я прислана к вам для услуг. Ванная там. Госпоже нужно привести себя в порядок после дороги, я полагаю.

— Да! — Эпона засияла смущенным румянцем. — Я… я нечиста… Мне нужно помочь. Как тебя зовут?

— Лита, госпожа, — поклонилась служанка, качнув рыжеватой головой. — Я весьма умела в женских делах. Прошу, пойдемте. Вам нужно подготовиться к обеду.

— Однако, — крякнул я, зайдя в ванную. — Я хочу себе такой ремонт. Дайте телефон плиточника.

— И-и-и-и-и! — восторженно завизжала Эпона.

Еще одна немалая комната была облицована розоватым мрамором. Рисунок на камне состыкован с таким искусством, что швы между плитами почти не видны. Пол выложен мозаикой из камешков размером в ноготь. Центром комнаты служит ванна, и именно от нее разбегаются в стороны изящные рисунки, состоящие из цветов и виноградных листьев. Мне даже наступать страшно на такую красоту. Каменная чаша, в которой мы будем купаться, отполирована до зеркального блеска и имеет сток воды. К ней подходят медные трубы с кранами. Я потрогал. Один из них теплый. Солнышко греет, наверное, а на крыше стоит бак. Рядом с ванной — столик, на котором разложены какие-то банки, склянки, щипчики и даже бритвы разных размеров и степени кривизны.

— Выйди, — шепнула Эпона. — Мне и правда нужно себя в порядок привести. Я сейчас похожа на ежа. Это так стыдно!

— Да ладно тебе! Конечно, иди искупайся.

Да, знатной дамой быть тяжело. Именно эту науку вбивали в учениц нашего гимнасия на протяжении восьми лет. Нужно брить тело так, чтобы ни одной волосинки не оставалось. Иное прилично только для крестьянок. А еще есть масла, притирания, уход за волосами и гардеробом. Так что, когда я пообещал жене трех служанок, то это прямо базовый минимум. Тьфу! Слова-то какие паскудные. И как из меня это вырвалось! Но в этом заключается суровая правда жизни. Все четверо будут в мыле от непрерывных забот. Если я хоть что-то понимаю в жизни, то из ванной моя жена выйдет только через полдня. А ведь я еще понять не мог, что она так смущалась на корабле. А вот оно чего. Нечиста, оказывается…

Надеюсь, они мне воды оставят, уж я-то со своим туалетом за пять минут справлюсь.

— Лита, — окликнул я служанку, и она с готовностью повернулась ко мне. — У тебя светлые волосы. Откуда ты?

— Я родилась в этом доме, господин, — благожелательно улыбнулась она, не глядя в глаза. — Но моих родителей привезли из-за Рейна. Им тогда лет по семь было.

Рабыня. Домородная рабыня, не знавшая другой судьбы. Она почти не видит жизнь, бегущую за забором этого дворца. Лита абсолютно счастлива в своем невежестве. Она, в отличие от меня, совершенно точно знает, что ждет ее завтра. Я тоже так хочу, но, видимо, не с моим везением. Шкурой чую, самое интересное нас еще ждет впереди…

1 Этруски называли себя «расна», но в книге будет использоваться более привычный термин.

2 Вызревание винограда было важнейшим фактором для принятия решения об основании греческих колоний. Там, где он не вызревал, античной цивилизации не было.

3 В данном эпизоде описаны реалии классической Греции. Покровителем путников был Зевс Ксений. От слова «ксенос» — чужой, иностранец.