Заложник

Глава 10

Елки-палки! Да тут принцип разделения властей работает. Судебная власть точно ни от кого не зависит, а это гигантский шаг вперед. Тут ведь правосудие в храмах происходит и считается священнодействием. Меня в Массилии туда никогда не заносило, как-то отвели боги, потому-то я не слишком задумывался о таких материях. А зря! Не то чтобы решение суда нельзя было купить, или как-то на такого жреца поднажать… Наверное, можно, да только не назначают этих судей, а выбирают народным голосованием из самых порядочных людей с незапятнанной репутацией. Это еще со времен царя Энея повелось, а потому свято.

— Итак! — на нас смотрел пожилой дядька в странном высоком шлеме, маска которого закрывала правую сторону лица. На золоченой половине глаз был сделан из полированного хрусталя, или из чего-то похожего. И впечатление он производил жутковатое.

— Слушается дело, — усталым скрипучим голосом произнес судья. — Купец Доримах против Эпоны из Герговии и Бренна из Бибракты. Почтенный Доримах, изложи суть своей жалобы.

— Она напала на меня, ваша беспристрастность, — вежливо и даже немного униженно ответил купец. — Она мне руку ножом разрезала! Я едва кровью не истек! Вот! — и он показал предплечье, перемотанное заскорузлым бинтом.

— Эпона из Герговии, — пугающий глаз уставился на мою жену. — Зачем ты напала на присутствующего здесь Доримаха?

— Он схватил меня за руку, ваша беспристрастность, — ангельским голосом пропела Эпона. — Он приказал своим людям посадить меня в карету и увезти куда-то. Я сопротивлялась похищению, господин. Он хотел изнасиловать меня!

— Присутствующий Доримах хватал тебя за грудь? — спросил судья. — Он трогал тебя между ног? Он задирал твое платье выше середины бедра?

— Нет, ваша беспристрастность, — замотала головой Эпона. — Он меня за руку схватил.

— Тогда жалоба на попутку изнасилования отклоняется, — равнодушно ответил судья и повернулся ко мне.

— Ты, Бренн из Бибракты, — произнес он. — Ты нанес увечья слугам почтенного Доримаха. Почему?

— Я защищал свою жену, ваша беспристрастность, — ответил я. — А эти люди хотели избить меня, а ее увезти.

— Он лжет! — выкрикнул купец. — Она моя жена!

— Штраф две драхмы на неуважение к суду, — равнодушно проскрипел жрец. — Никому не дозволено здесь говорить, не будучи спрошенным. Секретарь, занеси в протокол. Чем ты докажешь, что она твоя жена?

— Ее отец выплатил мне ее приданое, — выпятил вперед тощую грудь Доримах. — Он сделал это весной.

— А ты чем докажешь, что она твоя жена? — судья повернулся ко мне.

— В моей сумке лежит подорожная, ваша беспристрастность, — сказал я. — Она подписана префектом Лигурии Антемием. Бракосочетание провела почтенная Гиппия по законам Вечной Автократории. Также Эпона приняла от меня приданое, как заведено в моей стране. И сделала это при свидетелях.

— Суд принял во внимание сказанное, — произнес жрец, тщательно изучив мою подорожную. — Суд установил, что Эпона из Герговии является женой присутствующего здесь Бренна из Бибракты и по законам Вечной Автократории, и по законам кельтов. Эти законы суду известны. Твои же притязания, Доримах, суд отвергает. Эта женщина не жена тебе ни по одному из обычаев. Если бы ты взял Эпону из Герговии в постель после заключения соглашения с ее отцом и сделал своей наложницей, тогда у тебя было бы право применять к ней силу. Но поскольку ты так не поступил, то теперь она свободная, замужняя женщина, которая вправе защищать свою честь любым доступным ей способом.

— Да как же! — купец хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Повторное неуважение к суду, — проскрипел судья. — Восемь драхм штрафа. Секретарь, занеси в протокол.

— Теперь ты! — судья повернулся в мою сторону. — Твой нож покинул ножны?

— Нет, ваша беспристрастность, — ответил я.

— Почему ты его не достал? Ведь твоей жене угрожала опасность.

— Не угрожала, ваша беспристрастность, — ответил я. — Я бы и так справился. А эти люди не виноваты, им приказали. Я не хотел их убивать. Стража может подтвердить.

— Ты это подтверждаешь, десятник? — спросил судья, и стражник нехотя кивнул. На его физиономии написано разочарование, но врать в этих стенах ему и в голову не приходит. Он уже словил когнитивный диссонанс, когда понял, что мы приехали к меняле на карете с гербом, и теперь откровенно нервничал.

— Тогда суд снимает с Бренна из Бибракты обвинения в нанесении увечий, ибо нанесены они были с целью самозащиты и с сохранением присутствия духа, столь необычного для варвара. Ты будешь предъявлять обвинения слугам купца Доримаха?

— Нет, ваша беспристрастность, — ответил я. — Я сожалею о том, что случилось. Они славные ребята, и не виноваты в том, что служат этому человеку.

— Воистину, я слышу сегодня удивительные вещи, — вымолвил судья после раздумья.

И секретарь, и стражники, и сами слуги, и даже Эпона смотрели на меня как-то странно. В их глазах стоит смесь удивления, радости и страха. А вдруг дурной кельт еще что-нибудь отчебучит. Младенца съест, например. Они бы тогда меньше удивились.

— Суд принял решение, — произнес жрец. — Именем Великого Судьи, Калхаса Беспристрастного, купец Доримах признан виновным в нападении на свободную женщину, в попытке незаконного лишения свободы свободной женщины и в оговоре, так как попытался выставить содеянное в искаженном свете. Принимая во внимание, что присутствующие здесь Эпона и Бренн не являются гражданами Вечной Автократории, то ты, Доримах, приговариваешься к уплате одного статера и семи драхм штрафа в казну храма и к такой же вире в адрес означенной Эпоны. Также ты обязан заплатить десять драхм штрафа за неуважение к суду. Со служащих купца Доримаха обвинения сняты ввиду отказа пострадавшей стороны. Все свободны. Славьте Великого судью и справедливость его установлений!

М-да… — подумал я. — Невысоко тут приезжих ценят. Вира относительно набора преступлений просто копеечная. Вот ксенофобы проклятые!

Доримах развязал кошель и с презрительной мордой бросил под ноги Эпоне горсть серебра. Она и не подумала наклониться, чтобы поднять его. И только голос судьи, в котором прорезалась насмешка, вывел нас из напавшего оцепенения.

— Два статера штрафа за троекратное неуважение к суду. Секретарь, занеси это в протокол. Купец Доримах, если ты не хочешь выйти из этой обители справедливости нищим, наклонись, подними деньги и подай их Эпоне из Герговии с должным почтением. Эта плата священна. Бросая серебро наземь, ты проявляешь неуважение не к ней, а этому месту. Пусть видит Великий Судья, сегодня удачный день. Твоя несдержанность позволит нам обновить храм. Мне кажется, тут немного потускнели фрески.

И он захихикал противным, скрипучим смешком. Видимо, он знал Доримаха куда лучше, чем остальные присутствующие на заседании. И он явно следовал сегодня букве закона, причем делал это с наслаждением.

Мы вышли на площадь и расхохотались истерическим смехом. Я смотрел на Эпону, а она — на меня. А потом мы снова начинали хохотать, чувствуя, как улетает прочь жуткое напряжение последних часов. Но тут лицо Эпоны окаменело, и я резко обернулся, положив руку на нож. Передо мной стоял слуга купца. Тот самый, из легиона. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Прости, парень, не ожидали мы от тебя такого. У тебя и яйца на месте, и совесть есть. Спас ты нас. После такого суда нам и на сотню стадиев к столице не подойти, выслали бы, как буянов. А в деревне не прокормиться нам. Отставку по выслуге дали, а землю нет. Уже который год жду ее, вот и…

— Бренн, — протянул я руку. — Сын Дукариоса из Бибракты.

— Агис, сын Периандра, — твердо пожал он ее. — Из Элиды я.

— Вас купец на улицу погнать может, — сказал я ему. — Вы его позор видели. Если так случится, найдете меня в доме госпожи Эрано на севере. Дам кров и службу.

— Благослови тебя Серапис, господин.

Бывший легионер, одетый в застиранную рубаху, так и стоял столбом, глядя, как мы уезжаем на коляске с гербом. На его лице застыла растерянность. А Эпона, которая жадно разглядывала улицу, обрамленную с двух сторон роскошными портиками, вдруг повернулась и сказала.

— Поговори с Клеоном, чтобы позволил ему жить с нами.

— Да, может, купец его и не выгонит, — засомневался я.

— Он придет не позже завтрашнего полудня, — Эпона снова отвернулась. — Доримах видел, как он пожимает твою руку. И ты бы тоже это видел, если бы побольше смотрел по сторонам, супруг мой.

Учеба тут начинается с первого сентября. Да неужели! И почему я не удивляюсь. Зато сам учебный процесс меня удивил, и довольно сильно. В университете нет физкультуры, подумать только! И истории КПСС тоже нет, и разговоров о важном, и прочей бессмысленной мути, которая занимает добрых пару лет студенческой жизни. Обучение здесь разбито на два этапа. Первый, двухгодичный, дает образование среднее между врачом и фельдшером. Глубины глубин там не постигают. Это уже для второй ступени, где и философию добавляют, и еще какие-то дисциплины, суть которых так и осталась для меня покрытой мраком. Но мне и двух лет хватит, а Эпоне и того меньше. Я ее пристроил на курсы акушерок, диплом гимнасия это вполне позволяет.

Университет занимает целый квартал неподалеку от центра. Помпезное здание, где аудитории для лекций выполнены в виде амфитеатра, роскошью не поражало. Оно, скорее, было слегка уставшим. Если тут и делался ремонт, то явно не в этом десятилетии. Стены аудиторий покрыты фресками с самым возвышенным содержанием, но они где облупились, а где и варварски размалеваны здешней школотой. Медицинская школа стоит на отшибе и, судя по всему, профессия врача тут ценится невысоко. Невысоко для аристократов и богатых купцов. Их детей здесь нет, а в коляске приезжаю и вовсе я один. Лекарь сродни умелому ремесленнику, и зарабатывает примерно столько же. Есть, конечно, суперзвезды, которые умеют снимать бельмо с глаз, сделать грыжесечение и даже удалить аппендикс. Но количество их исчезающе мало.

Зато засилием средневекового мракобесия и схоластикой тут даже не пахнет. И запрета на изучение человеческого тела нет тоже. Трупы рабов везут в анатомический театр, и мы кромсаем их с первого дня. Здесь царит ледяной холод, запах смерти и шушуканье одногруппников, с которыми я пока и двумя словами не перемолвился. Они меня стороной обходят.

Господин наставник брезгливо смотрит на мою блондинистую прическу и морщится. Он явно ждет неприятностей. Из всех студентов с кинжалом на поясе хожу я один, и снять его отказываюсь наотрез. После некоторых событий мне легче без штанов на улицу выйти.

— Это что? — он поднял пинцетом растрепанный кусок плоти.

— Двухглавая мышца плеча, — ответил я и удостоился удивленного взгляда.

— А это?

— А это трехглавая мышца плеча, — ответил я. — Разгибает предплечье в локтевом суставе, крепится к отростку локтевой кости.

— Хм, — господин наставник одет в белый балахон, заляпанный… мне даже думать не хочется, чем он заляпан. — Неплохо, ты учил… хм…

— Так я сюда за этим и пришел, — ответил я, погрузив его в глубокую задумчивость.

Пошутить, что ли? Пошучу, пожалуй. А то уж больно они тут все серьезные.

— А угонять коров и грабить караваны я потом буду, господин наставник, когда домой вернусь.

Вот зараза, не зашло народу. Никто не смеется, напротив, смотрят с немалым опасением, как на голодного бродягу, забежавшего в богатый дом.

— Да шучу я! — это я так выкрутился.

— Не нужно так шутить, — мягко ответил наставник. — Тут у нас университет, Бренн из Бибракты, а вовсе не ярмарка с пантомимой. Посерьезней надо себя вести.

Я сел за стол и начал листать учебник. Не любят нас, кельтов, вот и дают всякий хлам. Я пока что не купил своих книг, а потому взял в библиотеке. Жуткое старье, сшитое сапожником, с ветхими страницами, порванными кое-где. И тут меня зацепило…

— Господин наставник! — поднял я руку.

— Чего тебе? — недовольно спросил он, прекратив терзать очередного студента.

— На первой странице молитва, — показал я ему. — Так тут совсем другие слова. Написано: Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни. Я чту своего государя, ибо его власть от богов. Я чту высших, ибо они достойны. Я чту предков и улучшаю сделанное ими. Моя добродетель — безупречность во всем, что я делаю. Служение — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах.

— Ты где это взял? — наставник даже побледнел немного. — Дай сюда!

— Эй! — возмутился я. — Я, вообще-то, за нее залог в библиотеке оставил.

— Это очень старая книга, — наставник отвел глаза. — Ей лет триста. Она застала времена Второго сияния. С тех пор многое изменилось. Я не понимаю, как тебе могли ее дать. Урок окончен, отроки!

Одногруппники вывалили из аудитории, и морга по совместительству, а я задал вопрос в лоб.

— А разве можно менять текст молитв? Разве не сам Эней Серапис даровал нам истинное почитание Маат?

— Ты не понимаешь, — преподаватель посмотрел на меня усталым взглядом, в котором светилась грусть. — Как думаешь, почему учебник, которому триста лет, ничем не хуже того, что выпущен вчера?

— Потому что у вас тут все плохо, — озарило меня. — Вы стоите на месте.

— Вот именно, — с жарким напором ответил тот.

И тут его как будто прорвало. Этот человек выплеснул все, что наболело первому встречному, кельту с окраинных земель. Тяжко ему, видимо. В его голосе боль и горечь.

— Даже ты, варвар, это понимаешь. А они нет. Мы больше не улучшаем сделанное отцами. Мы лишь поддерживаем традиции. Третье Сияние, оно теперь такое. Два периода Хаоса привели наших эвпатридов к мысли, что хватит гнать лошадей. Ведь у нас давно есть и пушки, и кирасы, и корабли, которые бороздят океаны. Часы придумали пятьсот лет назад. А за последние двести лет не придумано ничего, кроме золотых птиц, которые поют в покоях ванассы. Да, пожалуй, в Лабиринте вентиляцию сделали… А то, что придумывают мастера помимо этого, прячут далеко. Потому что не нужно. Потому что и так все хорошо. Пока Вечная Автократория царит на морях, никому не нужны новшества. Они просто опасны.

— Кто-то решил, что нужно быть всего лишь немного лучше остальных. Так, почтенный Андрей?

— Так, — кивнул он и хмыкнул. — А тех, кто становится лучше, делают хуже. Иногда против их воли.

— А если бы у тебя было место, где ты мог творить? — спросил я его.

— Я уехал бы туда, не задумываясь, — кривая усмешка перечеркнула его лицо. — Но такого места нет. Давай сюда учебник, Бренн. Как бы неприятностей не вышло. Я принесу тебе новый. Тот, что учит нас должному смирению вместо разрушительного вольнодумства.

Вот оно как, — думал я. — Новые постулаты привели к необыкновенному рывку. А ведь прогресс не проходит даром. Базис вплотную подошел к капиталистическим отношениям, а надстройка осталась прежней, самодержавно-олигархической деспотией. Ей суждено было умереть, но она умирать не захотела, вступив в последний и решительный бой. Для того чтобы такой надстройке победить, она должна была частично уничтожить базис и затормозить прогресс. Причем не только у себя, но и у соседей. И, судя по всему, она с этим справилась.

А я-то все никак понять не мог, почему кельты из камня крепости не строят. То одно мешало, то другое… А потом и вовсе это стало считаться чуждым обычаем, недостойным настоящего воина. Ему, настоящему воину, нужно облить волосы известкой, раздеться догола и броситься на панцирную пехоту Автократории, чтобы подохнуть со славой. Мне ведь тоже много лет внушались мысли про честь и отвагу. И про то, что дисциплина и порядок — это для трусов. Истинный воин опьянен битвой, а красивая смерть — это и есть настоящая цель в жизни знатного человека. Проверю свои догадки.

— А скажи, достопочтенный Андрей, — спросил я. — А не было ли когда-то гонений на механиков или ученых?

— Да, было нечто подобное, — выпучил на меня глаза преподаватель. — Жрецы Гефеста вроде бы изготовили какое-то жуткое ружье, которое преспокойно пробивало кирасу тяжелого гетайра. За это их обвинили в служении Сету и казнили. Этот вредоносный культ запрещен. Это случилось в первый год восстановления священного порядка. А… А как ты догадался?

— Да так, чудесное озарение, — хмыкнул я. — Книгу я не отдам. Себе оставлю.