Заложник

Глава 3

Выход в город нужно было еще заслужить, но поскольку залетов за нами не числилось, и двоек тоже, то мы сдали господину ментору поясные ножи, а он взамен надел нам на шеи ученические жетоны, после чего равнодушно отвернулся. У него тоже выходной, он тоже человек. Жетоны нужны, чтобы городская стража не перепутала гимназистов с обозниками, что привезли шерсть на рынок и заблудились по незнанию. Пьяные кельты в Веселом квартале — это, если так можно выразиться, здешний мем и абсолютный аналог стихийного бедствия. Мой народ удержу в развлечениях не знает, а поскольку нравы в кельтских деревнях довольно строгие, то, попав сюда, на улицу Сопливую, загулявший купец или приказчик обычно спускал подчистую все, что у него с собой было. Надо сказать, Сопливой улица называлась вовсе не из-за неизвестного здесь риновируса, а по куда более прозаической причине. По той самой, ввиду которой осторожный паренек Бренн до сих оставался девственником. Боялся подцепить срамную болезнь и имел для этого все основания. Девки в Веселом квартале работали подневольные, поточным методом обслуживая матросню, приплывшую со всех концов Великого моря, и даже из-за Океана.

— Океана? — я остановился, отчего удостоился недовольного взгляда парней.

Да тут же Америку открыли. И называют ее прямо так — Америка. Купцы поставили пару форпостов на Юкатане и меняют там золото, зеленый камень, драгоценное дерево и какао на все подряд, от тряпок и бус до ножей и железных шлемов. Почему пара форпостов? Да потому что не надо больше, цивилизация в Мезоамерике пока чахлая. Там джунгли, места гнилые, а дорога в Индию у нас проходит через Великий канал, перец именно тем путем везут. И не только перец, но и корицу, шелк, нефрит, изумруды и опалы со Шри-Ланки. А хлопок и сахарный тростник уже давно в Египте выращивают, в Ливии, и на Сикании немного. Потому-то и трансатлантической работорговли в Автократории нет. Египтяне и так пашут как муравьи, за еду и огромное человеческое спасибо. Ух ты! Сколько я всего знаю! Ну, точно Бренн не дурак. Ментор прав был.

— Да что с тобой? — недовольно спросил Клеон. — Ты, братец, странный какой-то последнее время. Пошли быстрее, а то всех красивых разберут.

— Я туда не пойду, — отчаянно замотал я головой. Вид здешних прелестниц бросал меня в дрожь.

— Она тебе все-таки дала, — понимающе оскалился Клеон, показав кривоватые зубы. — А такая недотрога с виду. И не скажешь даже.

— Эпона — девушка достойная, — ледяным голосом отчеканил я. — Не было у нас ничего. И быть не могло. Понял?

— Эй, красавчик! — приглашающе махнула рукой бабенка, стоявшая на крылечке. — Иди, я тебя приласкаю. Я же издалека вижу, ты как факел горишь. У меня на такое глаз наметан.

— Сколько? — спросил я.

— Три обола, мой сладкий, — довольно оскалилась она.

— Меньше, чем за статер я с тобой не лягу, — отчаянно замотал я башкой. — Копи деньги, яма отхожая.

Ватага моряков тирцев, обвешанных амулетами бога Мелькарта, захохотала в голос, тыча в побагровевшую бабу. Старший, крепкий мужик, заросший густой бородищей, ржал гулким басом, заткнув большие пальцы за широкий алый кушак. Мои друзья хохотали тоже, хлопая себя по ляжкам и неприлично повизгивая. Я уже говорил, кельты — народ простой. Нам палец покажи, мы и смеемся.

— Ах, ты говнюк! — взвизгнула баба. — Убей тебя гром! Пусть твой мужской корень превратится в гадюку и заползет тебе в брюхо! Пусть хозяйка Бастет покинет твой дом! Пусть твою тощую задницу возьмут десять пьяных фиванцев! Чтоб тебе пусто было, мужеложец дырявый! Дикарь косматый! Немочь бледная! Убей тебя лихоманка злая, козий ты выкидыш! Нехороши мы тут для тебя? Так чего ты сюда пришел, чистоплюй вонючий? Иди к белошвейкам, раз такой богатый!

— А что, это идея, — переглянулись парни. — Пошли в ткацкую слободу. Там вдовушки приличные есть. У них точно по десятку матросов за день не бывает.

— Я погуляю, — поднял я руки. — Хочу город посмотреть. И в Обжорный зайду. Что-то пузо шашлыка требует.

— Брат, — Нертомарос потрогал мой лоб. — Ты в этом городе вырос. Тебе уезжать отсюда скоро. Чего ты тут не видел?

— Да ничего я тут не видел, кроме рынка, дешевых шлюх, ярмарки и ипподрома, — усмехнулся я. — Как и вы, парни.

— Ну иди, — задумчивым взглядом проводил меня Клеон. — Странный ты стал какой-то, Бренн. Как будто подменили тебя, — он похлопал себя по карманам. — Ох, парни! Я кошель забыл. Сбегаю и догоню вас.

Я пошел по улице, впервые разглядывая Массилию по-настоящему. А ведь хороший город, куда больше и красивей городов кельтов. Гимнасий стоит недалеко от порта, потому-то шлюхи и селятся поближе к основным потребителям своих услуг — к морякам и богатеньким мальчикам, томимым плотью. А за этим кварталом, оказывается, столько всего…

Я вышел на улицу Приморскую, которую здесь называли Косая гавань. По непонятной мне причине у всех горожан Талассии шло негласное соревнование с собственными властями. Власти придумывали благозвучное название, а жители меняли его на свое, нипочем не желая употреблять всуе то, что написано на табличках, намертво прикрученных к домам. Чем гаже было это название, тем большей гордостью надувались те, кто там живет. А к употреблявшим название официальное относились с жалостью, как к убогой деревенщине. Почему так случилось, никто не знает. Говорят, так еще с незапамятных времен повелось, а названия улиц привезли с собой переселенцы из Энгоми, основавшие тут колонию.

Положа руку на сердце, удивиться у меня не получилось. Архитектуру диктует климат, доступные стройматериалы и длина крепостных стен. Странно было бы увидеть здесь деревянные срубы или войлочные юрты. Потому-то Массилия ожидаемо оказалась скопищем каменных домов, выстроенных в два, а то и три этажа, тесно прижавшихся друг к другу и покрытых черепицей.

— Ага, — с умным видом произнес я. — Тут же море. Соломенной крыше враз конец придет. Черепица куда лучше. Но дороже, да…

Центральные улицы занимали дома побогаче, с фасадами из резного камня и с портиками у входа. Здесь даже окна были, собранные из стекляшек свинцовым переплетом. Храм Сераписа Изначального выстроен по моде, пришедшей с Кипра, с огромным куполом, в центре которого проделано круглое отверстие, и с массивными крыльями, окруженными колоннадой. Дороги замощены каменными плитами, местами треснувшими под тяжестью колес и под ударами конских копыт. Кое-где воткнули чахлые платаны, наличие которых позволило назвать улицу бульваром.

— Бульвар! — простонал я. — Слово точно французское. Хотя… пальто еще есть… Да какой же сейчас год?

Мимо меня проносились открытые коляски, в которых сидели надутые спесью богачи, имеющие свой выезд, или их жены, начинающие утро с посещения лавок. Одна из таких дам, катившая мимо, окинула меня плотоядным взором, вывалив для оценки содержимое обширного декольте. Взгляд ее был настолько многообещающим, что я даже малость покраснел. Впрочем, коляска медленно покатила дальше, а дама, видя, что я не стал ее догонять, разочарованно отвернулась и гордо задрала нос.

— А ведь тут такое в порядке вещей, — вспомнил я сплетни в спальне. — Анекдоты про капитана дальнего плавания и его жену родились отнюдь не вчера.

Дальше — порт, я был там сто раз. Неинтересно. Мы поначалу с парнями любили своровать что-нибудь, но потом нас поймали и намяли бока так, что молодецкую удаль как ветром сдуло. Гавань похожа на муравейник. Она шумит день и ночь. Пузатые купеческие гаулы делят пирсы с патрульными галерами, на носу которых торчат на две стороны длинные носы пушек. Пушек! Елки-палки! Как-то мимо меня прошло, словно само собой разумеется. А ведь тут порох не первое столетие знают. У моего отца даже фитильный карамультук есть, из которого я палил, когда приезжал домой. В порту сегодня необычайно много солдатни, которая с гомоном спускается по сходням огромного корабля. Взрослые мужики с длинными усами и коротким уставным ежиком на головах матерились от души, выражая неописуемую радость по поводу прибытия. Неужели решили границу усилить? Давно пора! От мелких шаек кельтов просто спасу нет.

— Это я сейчас подумал? — пришла вдруг в голову неожиданная мысль. — Нормально нас тут форматируют! Схожу все-таки в Обжорный конец. Что-то у меня брюхо подвело. С самого завтрака во рту маковой росинки не было, а с тех пор целых два часа прошло. Шутка ли! Так и с голоду можно помереть.

— Каштаны! Каштаны! — заорала какая-то баба прямо мне в ухо, и уже через пару секунд я, расставшись с оболом, забрасывал в рот орех за орехом. Вкусно!

— Рыба! Рыба! — донеслось впереди.

Заветная цель недалеко. Я зашел в знакомый переулок, где достаток жителей заметно отличался от обитателей центральных бульваров. Здесь даже дома не каменные, а построенные из привычных мне столбов, промежутки между которыми заделаны прутьями, глиной, камнями и прочей ерундой. И народец тут жил соответствующий: портовые чиновники низшего звена, средний комсостав с галер и мелкие лавочники. Народ, твердо стоящий на ногах и уважаемый, раз имеет дом в кольце стен, но отнюдь не богатый. Ой, а кто это стоит впереди?

— Уллио? — несказанно удивился я, увидев одноклассника-арверна. — Тебе чего надо? Дай пройти!

— Никуда ты не пойдешь, дерьма кусок, — усмехнулся он и ленивым движением достал нож. — У моего народа с эдуями свои счеты.

— Они вот прямо сейчас появились? — спросил я, осторожно пятясь назад. Взгляд у него был очень нехороший. — Восемь лет тебя это не волновало.

— Твоя родня мою деревню сожгла, — оскалился он. — Месяц назад. Гонец сегодня прискакал из наших земель. Мою сестру воин силой взял, а ее мужа убил. Имя Тарвос тебе о чем-то говорит?

— Дядьку моего так зовут, — осторожно ответил я, понимая, что крупно вляпался. Но куда и почему, решительно не понимал. — Тут какая-то ошибка. У нас нет с твоим родом вражды, Уллио. И у меня нет ее с тобой.

— А меня с тобой есть, Вороненок, — оскалился он. — Тарвос из рода Ясеня со своими людьми мою землю разорил, сестру обидел, скот увел, клейтов(1) наших побил. Его тут нет, так я с тебя за обиду спрошу.

— Поезжай домой и там спроси, — попытался я, но тщетно. Уллио уже все решил.

— Поеду и спрошу, — усмехнулся он. — Диплом получу только и сразу поеду. Мы с парнями прошлым летом славно повеселились у вас. И в этом году еще раз наведаемся.

Сто первый прием карате — изматывание превосходящего противника длительным бегом. Им я владею в совершенстве. Потому-то и не стал вести бессмысленные переговоры, а развернулся и побежал по переулку, слыша позади гулкие шаги.

— Да нет! — я остановился так резко, что едва не пропахал землю сандалиями. — Мой дядя что, и твою сестру изнасиловал? Он не так могуч, я бы знал.

Ток, третий из арвернов, стоял на выходе из переулка и тоже поигрывал немаленьким ножиком.

— Уллио тебе сказал, мужа его сестры убили, — пояснил Ток. — А он двоюродный брат моей матери, близкая родня. Так что конец тебе, Вороненок.

— Долбанная Арверния(2), — сплюнул я, прижавшись спиной к двери первого попавшегося дома. — Деревня сраная! У вас же там все родственники.

Как я и надеялся, в районе у порта жили люди небогатые, дорогостоящих замков не имеющие. Потому-то через секунду я уже стоял за дощатым полотном, изо всех сил удерживая веревочную петлю, заменявшую здесь дверную ручку. Дом зашатался под могучими ударами, а я оглянулся по сторонам.

Убогая лачуга, хоть и дом за стеной. Тут бедно, но чисто. Чистота в Талассии священна. Любой босяк ежедневно моется и прожаривает одежду от насекомых. Каждая баба с религиозным остервенением белит свою лачугу известкой и метет утоптанный в камень земляной пол. Прослыть грязнулей для правоверной почитательницы Великой Матери хуже, чем стать прокаженной. У всего этого есть и практическая сторона. Бедные дома топятся очагом, и если не делать регулярную уборку, то стены зарастут таким слоем сажи, что жить там станет невозможно. Легкие, забитые мелкой дровяной гарью, просто разорвет кашлем. Впрочем, тут не земли сенонов. В Массилии у очага греются от силы два месяца в году, ну пусть три. Тут же юг.

— Да чтобы такое прихватить? — я в дикой тоске оглянулся по сторонам.

Обмазанные жидкой глиной стены, пресловутый очаг, который сегодня еще не разжигали, и грубо слепленная фигурка божества. Великая Мать с младенцем Сераписом на руках укоризненно смотрит на меня уродливо намалеванными глазами. Вдоль стен — скамьи, покрытые тряпьем, посередине комнатушки — основательный, сколоченный из тяжелых досок стол. У него одна ножка короче, и под нее подсунули крупную щепку. Наверх идет узкая, крутая лестница, ходить по которой опасно для жизни. Если упасть, недолго и шею свернуть. На ее ступенях стоит малышка лет восьми, которая смотрит на меня с нарастающим ужасом. Еще бы, белоголовый кельт вломился в дом. Мы же все как один разбойники. Эта кроха, маленькая и худенькая не по годам так боится, что даже закричать не может. Ее губки дрожат, а глаза наливаются слезами.

— Я не обижу тебя, — спешно сказал я. — Меня лихие люди догнали. Отец дома есть?

— Нету! — покачала она чернявой головкой, отчего-то вмиг успокоившись. — И мамки нету. Она на рынок пошла. Мы с Кариссой вдвоем. Но она сиську поела и спит.

— Нож есть в доме? — спросил я, и она кивнула.

— Великой Матерью заклинаю, дай, — торопливо сказал я. — Иначе они сюда ворвутся, и нам с тобой не поздоровится. Они очень плохие люди.

— Они тоже кельты? — наклонила она головку. — Как ты?

— Ага! — тоскливо ответил я, глядя, как корявая коробка понемногу отделяется от стены. Ее сейчас просто вырвут. Ток и Уллио парни на редкость здоровые.

— А ты коров угонял? — спросила меня девчушка. — Мамка говорит, все кельты -разбойники. Они все время чужих коров угоняют.

— Я в гимнасии учусь, — с трудом сохраняя спокойствие, ответил я ей. — Я коров не угонял. А вот те дяди точно угоняли. Так дашь нож?

— Дам, — кивнула девчушка. — Ты симпатичный. Я бы за тебя вышла замуж, хоть ты и дикарь. Лицо такое у тебя такое…

Какое у меня лицо, я так и не узнал, потому что хлипкое дерьмо, которое здесь служило дверью, натужно хрустнуло, и в проеме появились довольные рожи моих одноклассников. Некоторое вынужденное ожидание на пользу им не пошло. Они были в ярости.

А ведь они не соврали, — почему-то подумал я. — Совершеннолетие у нас в пятнадцать. Значит, они и вправду ходили в прошлом в году в набег. Прямо на каникулах. И насиловать пришлось, и убивать. Хороши старшеклассники, ничего не скажешь. А меня вот отец не пустил…

— На! — девчушка сунула мне в ладонь теплую рукоять и загрохотала голыми пятками по скрипучей лестнице. Она явно не дура, жизнь в бедном районе рано наделяет людей здравомыслием.

— Ох и нож! — восхитился я.

Лезвие длиной сантиметров семь, сточенное почти что до состояния шила. Им тут чистят рыбу. Вот и чешуйка прилипла. Самое то, что надо сейчас. У Тока и Уллио заправские поясные кинжалы, которыми можно рубиться не хуже, чем мечом. И как по городу с такими прошли? Стража не жалует кельтов с тесаками подобного размера. Могут и под замок посадить до самого отбытия обоза. Или вообще не пропустить в город.

— Ну, бог не выдаст, свинья не съест, — выдохнул я, полоснув по пальцам Тока. Он держал руками выломанную дверь.

— Убью! — завыл он, но дверь бросил.

Его товарищ ворвался в узкую тесноту комнатушки, и мы с ним заплясали вокруг стола. Когда учат драться на ножах, первые месяцы уходят на то, чтобы перестать зажмуривать глаза. А следующие месяцы — смотреть на противника, а не на его оружие.

— Куда же ты, малыш? — спросил Уллио, махнув лезвием там, что чуть кончик носа мне не отрезал. Тесак пролетел у моего лица, шурша, словно лопасть вертолета. Хорошо, что он не дотянулся, стол мешает.

Мы бы так и плясали вокруг стола, но Ток уже перемотал порезанные пальцы тряпицей, перехватил нож и тоже пошел на меня. Если возьмут в клещи, мне конец. Я с ревом опрокинул стол, полоснул Уллио по предплечью, ударил лбом по носу и повернулся в Току. Тот изумленно посмотрел на товарища, и там было на что посмотреть. Уллио стонал у стены и размазывал кровь, хлещущую из разбитого носа. Нарядная рубаха была безнадежно испорчена, а правое предплечье перечеркнула глубокая рана. Уллио уже не боец.

Ток свиреп и силен, но туп, как бревно. Он наморщил лоб и провалился, целя мне в живот. Он не боится моей зубочистки. А зря. Как выяснилось, дело совсем не в ней. Дело в том, кто ее держит. Я ушел с линии удара и аккуратным движением распорол ему внешнюю сторону бедра. Больно, кроваво, но несмертельно.

— Пациент будет жить, — задумчиво сказал я, оглядывая разгромленную, залитую кровью комнату. — Пока, неудачники! Я вам в больничку яблок принесу.

Я воткнул нож в сломанную дверную коробку и вышел на улицу. Не хватало еще, чтобы меня в краже обвинили. Позора не оберешься.Дурной кураж, переполнявший меня до самой макушки, начал отпускать тем быстрее, чем ближе я подходил к громаде гимнасия. А у самых ворот кураж и вовсе прошел, сменившись на мелкую дрожь. Гимнасий окружает сложенный из дикого камня забор, который сошел бы в моих землях за крепостную стену. Впрочем, у нас и таких нет. Частоколы строят на холмах. С каменным строительством у кельтов пока что не сложилось. То и дело пытаются, но каждый раз что-то мешает.

— Тебе чего? — ментор так удивился, увидев меня в личных покоях, что даже не добавил пару приятных слов, описывающих мои незавидные умственные способности и непочтительность к старшим.

— Доложить хочу, господин ментор, — сказал я. — Ток и Уллио на меня напали с ножами. Я отбился, но их заштопать придется. Есть у нас в астианактии(3) свободные места?

— Да благодаря тебе скоро ни одного не останется, — одобрительно хмыкнул ментор. Бывший вояка ценил лихость, пока она не переходила определенной черты. — С чем они были?

— С кинжалами, господин ментор, — ответил я. — Я еще удивился, как это они с такими по городу ходят.

— А ты их чем?

— Кухонным ножиком, — ответил я. — Мне его девчушка дала, которая в том доме живет. Я в доме укрылся.

— Ты порезал кухонным ножом двух скорбных на голову арвернов, вооруженных длинными кинжалами, — очень медленно произнес ментор, разглядывая меня с любопытством пионера-энтомолога. — Таких, от которых за стадий кровью разит. На тебе ни одной раны, а их придется зашивать. А наш лекарь только что вправил нос Вотриксу, который еще недавно гонял тебя в палестре, как слепого щенка. Чего еще я о тебе не знаю, парень?

— Я все сказал, господин, — твердо ответил я.

— Иди к себе, Бренн, — велел он. — Из комнаты ни ногой. Ни с кем не говорить. Если сделаешь хоть шаг за ворота, я тебя в подвале сгною. Ты оттуда до самого экзамена не выйдешь. Понял?

— Так точно, — гаркнул я, и его взгляд немного потеплел. Он прекрасно знал, что я его покупаю таким незатейливым способом, и я знал, что он об этом знает. Но нас эта игра устраивает. Мы ведем ее уже который год.

Я только собрался выйти, как в комнату влетел стражник с ворот и заорал.

— Ты! Стоять!

— Чего вопишь, дурень? — удивился ментор.

— Господа охранители пришли, достопочтенный, — ответил стражник. — Этот варнак двоих учеников зарезал. Люди на него показали.

1 Клейт — зависимый человек, «находящийся под защитой». Данное слово взято из древнеирландского языка и является авторским лингвистическим конструктом. Точное галльское название зависимых крестьян неизвестно, но оно близко по звучанию. Римляне называли эту категорию людей «клиентами». Такие крестьяне не считались крепостными, так как не были прикреплены к земле. Они были завязаны на личность патрона и его семьи.

2 Границы расселения племени арвернов соответствуют современной области Овернь. Римляне, будучи людьми практичными, объединяли провинции по родовому принципу. Потому-то границы римских диоцезов стали потом границами франкских графств, кое-где сохранившись до настоящего времени в почти неизменном виде.

3 Астианактий — лингвистический конструкт, созданный автором по аналогии с древнегреческим Асклепионом, священной лечебницей. В этом мире место Асклепия занял племянник Энея и сын Гектора Астианакт.