Заложник

Глава 14

День Великого Солнца. Сегодня скачки, а потому весь город сейчас на ипподроме. Вообще весь, даже те, кто не может ходить. Их туда принесли. Если житель Сиракуз не пришел на скачки поболеть за своих, значит, он уже умер. Гигантский овал, в котором помещается несколько сотен тысяч человек, вынесен далеко за город, уж слишком он велик. С раннего утра туда идут толпы простонародья и катят кареты знати. Семьи ванакса и ванассы тоже будут там, как и семьи эвпатридов, которые занимают строго отведенные им места. Первые ряды предназначены для жрецов и знати. Следующие — для гильдейских купцов, офицеров и кентархов кораблей. Выше них сидят мастеровые, лавочники и приказчики. А на самом верху — простонародье, имеющее гражданство. Метеков, живущих в столице иноземцев, на ипподром не впускают, как бы богаты они ни были. Вот поэтому ни мы с Эпоной, ни пизанцы, ни купцы из других городов сюда никогда не попадем. А ведь хочется! До зубовного скрежета хочется. Говорят, что как бы ни была пуста казна ванакса, игры все равно будут поражать великолепием и выдумкой. У здешних устроителей тысячелетний опыт. Голливуд нервно курит в сторонке. По сравнению с этими ребятами тамошние режиссеры — просто скороспелые выскочки.

На ипподроме устраивают не только забеги колесниц. Это обыденная забава, хоть и любимая в Талассии абсолютно всеми, от матроса до великого жреца. Здесь проводят травлю зверей, когда лучшие охотники показывают свое мастерство. А еще, говорят, отчаянно интригуют доморощенные ланисты, которые пытаются протащить на потеху публике гладиаторские бои. Идут слухи, что они близки к успеху. Новая забава завоевывает сердца знати, пресыщенной развлечениями, а настоящая кровь щекочет нервы посильнее заячьей охоты.

А вот я и десяток других чудаков стоим около храма Священной крови, который откроет сегодня двери Лабиринта. Жрецы хитры. Они впускают туда людей только в дни скачек, отчего число желающих побродить по подземельям становится исчезающе мало. Ну какой истинный талассиец, скажите на милость, пропустит скачки, которых ждал целых три месяца. Да ни за что! Только эвпатриды из юных и горячих проходят этот путь, да возвышенные чудаки, верящие в чудо. И я вот… Я посмотрел по сторонам, и мой взгляд зацепился за странное поле, усеянное невысокими колодцами. Я не обратил на них внимания в прошлый раз.

— Это же световые шахты!

Я даже присвистнул. А Лабиринт, оказывается, огромный. Он занимает все пространство между храмом и пирамидой. Гектара четыре точно будет…

Пожилой жрец, одетый в белый лен до пят, вышел на улицу и уставился на нас укоризненным взглядом. Ему до смерти надоели толпы неугомонных дураков, ищущих легкой славы, но он с достоинством исполняет свой долг. Он даже по матери нас не кроет, хотя, по глазам вижу, ему этого очень хочется.

— Пойдемте, дети мои, — надтреснутым голосом произнес он и повернулся, не сомневаясь, что мы последуем за ним. А правда, куда мы денемся?

Знакомая прохлада храма Священной крови погрузила нас в полутьму. Нужно привыкнуть к тусклому свету ламп. Я привык, и вот уже могу разглядеть земелю Энея, который насмешливо смотрит на меня с шестиметровой высоты. Если скульптура не врет, он типичный представитель Ближнего Востока и Малой Азии. Только у него бородка короткая и волосы до плеч, а сейчас так не носят. В легионах оставляют только усы, бороду скоблят начисто, да и голову стригут коротко, почти под ноль. Как я слышал на занятиях, этому весьма поспособствовала эпидемия, похожая на чуму. «Черная смерть» тут еще не гуляла, но то один мор, то другой косит народ с постоянством, достойным лучшего применения. То какую-то особенно поганую малярию занесут, то дизентерию, которая повально косит нецивилизованные окраины, пьющие из луж, то вот такое подобие чумы, от которого целые деревни сгорают в считаные дни. Только карантинные меры и спасают страну. Насквозь забюрократизированная Автократория умеет гасить такие вспышки, в отличие от Мидии, где они убивают порой целые города.

— Помолимся, дети мои, — сказал жрец, и все послушно опустили головы, сложили руки и забормотали слова молитвы, намертво вколоченные в нас с самого детства.

— Пойдемте, — жрец взмахнул широким рукавом хламиды, и стайка отчаянных подошла к горшку, куда бросила свой скромный дар — золотой статер с профилем ванакса Архелая. Еще одна хитрость, которая отсекает детишек и босяков. Статер — большие деньги, очень большие. Годовая подать с обычной крестьянской семьи составляет около двух золотых, а кое-где, на бедных землях, и того меньше. Здесь это не считают платой за вход. Это залог за керосиновую лампу, который, впрочем, нам все равно не вернут. Без лампы в Лабиринте придется тяжко. Там сделаны световые шахты, но их не хватит, чтобы все рассмотреть как следует. Они лишь помогут не сойти с ума в непроглядной тьме подземелья. Там хватает неосвещенных закоулков.

Жрецы собрали свою плату, а потом старший из них сказал.

— Дети мои. Вам дается время до заката, чтобы приобщиться к тайне величайшей святыни. Потом служители спустятся вниз и выведут тех, кто не сможет найти дорогу назад. То есть три четверти из присутствующих здесь. Тех, кто тронется головой, мы отправим в лечебницу для скорбных разумом. Тех, кого вовремя не найдут, похоронят на кладбище у храма Священной крови. Так тоже бывает. Лабиринт большой, и даже нам известны не все его загадки. Предупреждаю, делать пометки на стенах нельзя. Бросать белые камешки, использовать нить и прочее нельзя тоже. Теперь попрошу подойти ко мне по одному и расставить руки в стороны. Все, что запрещено, служители изымут. Вы получите это на выходе.

Ну вот, схитрить не получится, — расстроился я. — Сюда, наверное, поначалу с шанцевым инструментом пытались зайти.

— Ты, сын мой! Подойди, — поманил меня жрец. Он с любопытством рассматривал мои локоны и непривычно белую кожу, но никакого отторжения я не чувствовал. Напротив, этот дядька даже радовался, что дикарь бросил привычный разбой и приехал почтить светоч Талассии. И целый статер заплатил, что особенно приятно.

— Это нельзя, — сказал служитель, расстегнул пояс с кинжалом и положил в отдельный мешочек. — И это нельзя, — туда же полетел кошель, расческа, булавка и даже кафтан с металлическими пуговицами. Фактически на мне не осталось ничего, кроме рубахи, штанов и сапог, которые пришлось снять и предъявить к осмотру. Я их прямо зауважал. Хоть на строгий режим отправляй, до того умело жрецы шарят по телу, выискивая запрещенку.

Остальных тоже обшмонали на совесть. Передо мной росла гора ниток, гвоздей всех размеров, молотков и даже слуховых воронок. Сюда шел народ подготовленный, не чета мне.

— Пойдемте, дети мои, — жрец снова взмахнул широким рукавом одеяния, и мы пошли по лестнице, прямо через зал, где стояли саркофаги первых царей. Стражники у входа при виде меня грозно пошевелили усами, но не сказали ничего и устремили гордый взгляд в полутьму священного зала.

— Просите, и дано будет вам; ищите и найдете, стучите и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят, — прошептал я, снова углядев надпись над дверью. Фраза из Евангелия от Матфея была тут абсолютно чужеродной, но она точно что-то значила. Великий шутник оставил подсказку.

— Ищите и обрящете, — ворошил я завалы памяти. — Так вроде бы в изначальной версии звучало. По мне, так намного красивее. Значит, не врут жрецы. Если искать, то можно и найти. Стучите, и отворят вам. А это что значит? Ха-ха! Не хотелось бы, чтобы мне отворил тысячелетний зомби с божественным статусом. Тут же вроде бы царей до сих пор бальзамируют по всем египетским канонам.

Я сделал шаг в тусклую полутьму, которую едва рассеивали лучи света, лившиеся откуда-то сверху. Лабиринт — сложное инженерное сооружение, как мне сказали. Он изобилует поворотами и тупиками. И в нем легко заблудиться.

— А я и заблудился! — сказал я сам себе уже минут через пять, когда наша стайка романтиков, обремененных лишними статерами, рассосалась в безразмерных коридорах. К этой несложной мысли я пришел, когда покружился немного, сделал пяток поворотов и пару раз уткнулся в глухую стену.

— Вот блин, — расстроился я. — Царь Эней, земеля, а ты для чего все это затеял-то? Что тебе не лежится спокойно? Зачем ты сделал так, что твою могилу может найти только тот, кто знает русский язык? Что ты хотел спрятать от своих потомков? Или, может, наоборот, ты хотел таким необычным способом что-то до них донести? Ну да ладно. Как найдем, посмотрим… Если найдем…

Я пошел по коридорам, которые оказались и прямыми, и спиралевидными, и даже зигзагообразными. Во все стороны отходили темные или полутемные ответвления, большая часть из которых заканчивалась тупиком. Иногда тупики оказывались этакими миленькими комнатками, освещенными столбом света, льющимся сверху под углом. Скорее всего, они направлены в сторону юга. Слава богам, что эти шахты хоть как-то боролись с тьмой. Тут и впрямь все сложно устроено. За всем этим охренеть какой уход нужен. Вот помню, у бабки на даче ворона в трубе застряла. Едва не угорели тогда.

Я остановился, глубоко вдохнул и выдохнул, вспоминая слова жреца о том, что кого-то из нас отвезут в приют для скорбных разумом. Теперь-то я понял, что он не шутил. Проклятый каменный мешок ощутимо давит на голову, порождая панику. Даже легкий свет, который пробивается сюда каждые двадцать шагов, не спасает. Он лишь едва раздвигает непроницаемую мглу, заставляя зажечь лампу. Тут ведь даже грубое подобие спичек есть. Но лампу трогать нельзя, ее не хватит на все время.

— И правда, — бурчал я, — так ведь кукушка вылетит, и не поймаешь. Будешь в больничке кашку с ложки кушать и на лампочку смеяться.

Страшно становится до ужаса, когда представляешь, что прямо над тобой несколько метров камня и земли. И что можно орать хоть до утра, и тебя в лучшем случае услышит точно такой же бедолага, застрявший метрах в сорока. Дальше звук не пойдет, он просто умрет в бесконечных каменных изгибах Лабиринта, порожденной больной фантазией человека, очень любившего читать исторические книжки.

— Ладно, — сказал я, когда первый приступ паники прошел. — Давай посмотрим, что у нас на стенах.

А на стенах, оказывается, было много всего. Большая часть каменных плит сделаны из алебастра и мрамора, и они испещрены барельефами. Тут и переплетение виноградных лоз, и марширующие гоплиты с круглыми щитами, и даже табуны коней, несущихся в туманную даль. Я даже представить себе не могу, сколько потрачено труда на то, чтобы покрыть узорами несколько гектаров каменных коридоров. Впрочем, кое-где стены гладкие, В тупиках, например. Барельефы вырезаны на главных, если так можно выразиться, улицах, где на них попадает свет из наклонной шахты. Видимо, тратить силы, чтобы украшать кромешную темноту, не решился даже самый богатый человек на свете.

— Кстати! — я сел прямо на пол, любуясь уходящей вверх шахтой, за которой виднелся крошечный кусочек неба. — Если бы я был беспредельно богатым человеком и хотел, чтобы меня нашли, то как бы я поступил? Он же должен подсказку оставить, как оставлял их себе мой сосед-алкоголик дядя Вася. Помнится, когда он в очередной раз терял заначку, то бродил по квартире и бормотал: если бы я был ста рублями, где бы я сейчас лежал…

Я бездумно разглядывал барельеф на противоположной стене. Видно отлично, ведь именно туда попадает световое пятно. Целый ряд гоплитов, укрытых круглыми щитами, смотрел на меня со стены. А на их щитах…

— Твою мать! Твою мать!

Я трясущимися руками зажег лампу, потому что видел только часть надписи. Каждый щит нес одну букву, и все они сложились в слова: «Прямо пять».

— Чего пять? — сказал я сам себе. — Пять поворотов? Пять километров? Пять… Пять световых шахт! Ну конечно! Тут ведь больше нечего считать!

Я, почти не дыша, пошел вперед, на всякий случай разглядывая участки стен, освещаемые скудным светом, едва рассеивающим мрак.

— Пусто! Пусто! Пусто! Пусто! Есть!

Я снова сел, утирая пот, который вдруг потек ручьем. У меня даже ноги ватными стали, когда я увидел стайку резвящихся дельфинов, и разбросанные между ними буквы: «вперед два налево и один».

— Ну, шутник, в такую тебя! — выругался я, получив немалый заряд бодрости. — Но хоть дурка не грозит. Какой-никакой, а свет в тоннеле появился. Только лишь бы не тот, что в прошлый раз. Я на тот свет не хочу, у меня жена на сносях. Пропадет она без меня.

Две световых шахты я пробежал вприпрыжку, а потом нащупал узкий поворот, в который и нырнул бестрепетно. Передо мной еще одно бледное пятно и кусок стены. На этот раз на нем флотилия кораблей и буквы…

Я шел так не первый час, понимая, что проектировал этот Лабиринт какой-то чокнутый гений с каменной задницей. Ведь подсказки выстроены так, чтобы цели можно было достичь из любой точки Лабиринта. А это адский труд. Одна ошибка в установке плит барельефа, и счастливец, несущийся к заветной цели, остается в этих коридорах, пока его не найдут служители. Если найдут. Нас честно предупредили, что кладбище периодически пополняется. Охотно верю, сгинуть тут проще простого. У нас ведь ни воды, ни еды. Все рассчитано на то, что поверивший в себя бедолага навалит в штаны через полчаса блужданий, а потом сядет и примется покорно ждать помощи на одной из главных улиц. Уж они точно знакомы жрецам как свои пять пальцев. Даже я начал улавливать логику смены рисунков на стенах. Они явно что-то значат. Они своего рода ориентир, который делит Лабиринт на зоны.

— Уф-ф! — я остановился перед очередным барельефом, где прочитал: «налево и до конца».

Вот так, просто и понятно. Этот коридорчик узкий и крайне неприятный. Тут темно, как в… ну вы поняли. Он узкий до того, что приходится идти по нему боком. И ведь подлость какая. Нет здесь никаких световых шахт. Тут царит непроглядная темень, потому что коридор петляет, то делая внезапные повороты, то кружа пьяной улиткой. Тупик. Снова тупик. Да быть того не может. Я сдохну здесь! Мне давит на голову камень сводов! Или крыша поедет…

Я зажмурил глаза, что никак не повлияло на видимость, а потом зажег лампу. Не может быть, чтобы меня сюда завели, чтобы поиздеваться. Ну точно, есть еще одно ответвление в сторону, куда я вошел, скользя боками по гладкому мрамору стен. Надо тушить свет, керосин не бесконечен.

— Ну и где это я?

Милый тупичок два на два метра, прямо над которым располагается шахта, дающая вполне приличный свет. Стены выложены плитами алебастра, сплошь покрытыми барельефами. Скучно, я на это насмотрелся до тошноты. И на такие тупички, и на барельефы. По-моему, у меня на рельефную скульптуру развилась стойкая аллергия. Опять двадцать пять. Маршируют гоплиты, плывут корабли… Жаль, не летят самолеты, но это простительно. А вот одна панель меня заинтересовала. Огромное солнце, раскинувшее в стороны жаркие лучи, а в его центре — кокетливая надпись, вплетенная в рисунок.

— Пробей с ноги, — прочитал я и не на шутку озадачился. — Однако! Это что, новое прочтение фразы «стучите и откроется вам»?

Я прошел по стенам, постукивая костяшками пальцев. Я не бог весть, какой Паганини, но кое-какой слух имею. За солнцем явно находится пустота.

— Интересно, а что тут делают с виновными в случае вандализма на особо почитаемых объектах культа? Подозреваю, что ничего хорошего. Распнут, затопчут быками или просто зарежут?

Впрочем, эта мысль меня посетила ровно в тот момент, когда стопа еще не успела впечататься в центр солнца, и алебастровая панель не пошла змеистыми трещинами. У меня внезапно появилась весьма интересная и многообещающая мыслишка. Я хмыкнул и пошел назад, в один из главных коридоров, где сяду на пол и буду спокойно ждать, пока меня не найдут. Я-то как раз уже нашел все, что хотел. Осталось только продать это подороже. Я знаю людей, которые дадут за эту находку все что угодно.