Восхождение Морна. Том 4

Глава 9 Сеть

Роза смотрела на меня и ждала. Взгляд у неё был цепкий, оценивающий, как у торговки на рынке, которая прикидывает, сколько можно содрать с очередного простака.

Давить на жалость она больше не пыталась, разыгрывать жертву тоже. Именно этого я и добивался. Когда люди снимают одну маску, обычно тут же натягивают следующую, но эта женщина, похоже, решила попробовать кое-что новенькое — честность.

Посмотрим, надолго ли её хватит.

Но сначала нужно было закрыть формальности. Долги имеют паршивое свойство накапливаться, если с ними тянуть, а я не собирался давать этой женщине лишних рычагов давления.

— Ваш лекарь назвал сумму в пять-шесть тысяч золотых за артефакты, — я поставил бокал на столик. — Это немало, но я не люблю чувствовать себя должником.

Роза чуть склонила голову.

— Ты мог бы сделать вид, что забыл. Или намекнуть, что после всего, что я тебе рассказала, неплохо бы скостить цену за… молчание. Большинство мужчин на твоём месте именно так бы и поступили.

— Торговаться чужой болью — паршивое занятие. Вы рассказали то, что рассказали, потому что сами так решили. Это ваше дело. А артефакты — это товар, и за него я готов заплатить полную цену.

Похоже, мой ответ её удивил, хотя она и старалась этого не показывать.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда я возьму с тебя три тысячи. Это себестоимость, без наценки. Шесть я беру с чужих, с тех, кто приходит с улицы и торгуется за каждую монету. Но ты, похоже, претендуешь на другую категорию.

— Только претендую?

— Посмотрим. — Уголок её губ дрогнул в чём-то похожем на улыбку. — Пока что ты меня заинтриговал, Артём Морн. Семнадцать лет, месяц в Сечи, а разговариваешь так, будто прожил втрое больше, а повидал так и вовсе вчетверо.

— Может, и прожил. Может, и повидал.

Я достал из внутреннего кармана увесистый мешочек и положил его на столик между нами. Ткань глухо звякнула о дерево.

— Здесь сотня. Задаток. Остальное пришлю завтра с Мареком, если вас устраивает такой порядок.

— Меня устраивает, — Роза чуть приподняла бровь. — Хотя признаюсь, ты меня удивляешь. Обычно люди стараются оттянуть момент расставания с деньгами настолько, насколько это вообще возможно. А ты сам лезешь платить, да ещё и с опережением.

— Долги ведь как мокрые сапоги. Чем дольше в них ходишь, тем больше шансов натереть что-нибудь важное. Так что предпочитаю разуваться сразу.

— Интересное сравнение для человека, который собирается предложить мне какое-то дело. Или я неправильно понимаю ситуацию?

— Правильно понимаете. Я ведь не для того сюда пришёл, чтобы пить ваше прекрасное вино и любоваться камином, хотя и то, и другое весьма недурно.

Роза усмехнулась и постучала пальцем по подлокотнику.

— Ссыльный аристократ без денег и связей, который лезет договариваться с хозяйкой лучшего заведения в Сечи. Здравый смысл подсказывает таким сидеть тихо и не высовываться.

— Мы со здравым смыслом в сложных отношениях. Иногда советуемся, конечно, но решения принимаю я.

— Долги платишь сразу, здравый смысл игнорируешь, комплименты делаешь так, что непонятно — похвалил или оскорбил. Интересный набор для мальчишки, которого два месяца назад вышвырнули из столицы.

— Мальчишке семнадцать. И его не вышвырнули, а сослали. Разница существенная.

— В чём же?

— Вышвыривают мусор. А ссылают тех, кого боятся держать рядом.

Роза помолчала, барабаня пальцами по подлокотнику.

— Ладно. С долгами разобрались. Теперь рассказывай, зачем пришёл на самом деле.

— У меня есть предложение. Из тех, что-либо поднимают человека на вершину, либо закапывают в очень глубокую яму. Судя по тому, что я о вас знаю, вам давно не хватало чего-то подобного.

Роза откинулась в кресле и сложила руки под грудью.

— Интересное вступление. Продолжай.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Где-то за окном лаяла собака, и звук этот казался странно мирным для города, где каждый второй зарабатывал на жизнь тем, что лез в пасть к смерти.

— Сегодня я видел четверых ходоков, которых принесли к вашему лекарю. Одному оторвало руку по локоть, у второго кишки вываливались наружу, третьему пробили оба лёгких, а четвёртому ногу перемололо так, что на неё было страшно смотреть.

Роза слушала молча, и только пальцы её перестали постукивать по подлокотнику.

— Все четверо выживут благодаря вашим артефактам. Без них это были бы четыре трупа, четыре вдовы и куча сирот, которых некому прокормить. Лечение обошлось в шесть тысяч на всех, полторы тысячи с носа. Откуда ходоку взять такие деньги?

— Это не откровение, — Роза пожала плечами с видом человека, который слышал подобные рассуждения сотню раз. — Так устроен любой рынок. Одни добывают, другие лечат, третьи считают барыши. Ты ведь не за тем пришёл, чтобы рассказывать мне о несправедливости системы?

— Не за тем. Но хочу, чтобы мы говорили на одном языке, прежде чем я перейду к делу. С порезами и переломами справляется любой костоправ за пару серебряных, тут у ходоков всё в порядке. Но когда тварь отрывает руку или вскрывает живот, обычный лекарь может только дать вытяжку из мака, чтобы человек помирал не так громко. Тут нужен либо серьёзный маг-целитель, либо артефакты регенерации. Иначе яма метр на два за пределами города.

— И?

— Целителей из других городов сюда негласно не пускают, я уже успел об этом наслышаться. Значит, остаётся два варианта: либо покупать артефакты за бешеные деньги, либо идти на поклон к лекарям Кривого и Щербатого. Только у этих двоих работают маги, которые действительно умеют вытаскивать людей с того света. И оба варианта ведут в одно и то же место — в долговую кабалу.

Роза откинулась в кресле, признавая очевидное.

— Ходок за сезон зарабатывает сколько? Триста золотых, если повезёт?

— Смотря какой ходок, — Роза качнула головой. — Те, кто топчется на первом-втором пороге, зарабатывают примерно столько, может чуть больше, если скупщики сильно не наглеют. Но они и калечатся редко, так как там относительно спокойно. А вот тяжёлые ранения обычно получают те, кто лезет глубже, за третий порог и дальше. Там заработки совсем другие, от нескольких сотен в месяц и выше. Бывает, что за одну удачную ходку срывают такие куши, какие осторожный ходок и за год не увидит. Но и твари там совсем другие, и аномалии злее, и шансы вернуться по частям растут с каждым шагом вглубь.

— А если кто-то умудрился получить тяжёлое ранение на нижних порогах?

— Тогда ему не позавидуешь, — Роза пожала плечами. — Такие обычно и попадают в кабалу.

— Под какой процент Кривой и Щербатый дают ссуды?

— Двадцать пять годовых. По местным меркам это ещё божеские условия, поверь мне.

Я быстро прикинул в уме и поморщился.

— Двадцать пять годовых от полутора тысяч — это почти четыре сотни золотых в год только на процентах. А ходок с нижних порогов зарабатывает триста, если повезёт. То есть он физически не может выплатить даже проценты, не говоря уже о теле долга.

— Именно так, — Роза кивнула. — Поэтому они начинают рисковать. Лезут глубже, чем позволяет опыт, берутся за заказы, от которых отказались бы в здравом уме. Пытаются заработать больше, чтобы хоть как-то выкарабкаться. И рано или поздно остаются в Мёртвых землях. Обычно рано.

— А долг никуда не девается.

— Разумеется. Он переходит на семью — жена, дети, старики-родители, все, кто записан в долговой книге как поручители. Платить им нечем, значит, отработка. Жёны идут в заведения вроде моего, если повезёт с внешностью. Если не повезёт — на кухни, в прачечные, на чёрную работу. Дети постарше становятся на побегушках у Щербатого, таскают грузы, чистят выгребные ямы, делают всё, за что не возьмётся свободный человек. Маленьких берут неохотно, от них толку мало, но тоже что-нибудь в итоге находят.

Роза говорила об этом спокойно, буднично, как о погоде или ценах на зерно. Для неё это была просто жизнь. Сечь, какой она её знала.

— Так было всегда, — сказала она. — Сколько этот город стоит, столько и работает эта система. Ты не первый, кто смотрит на неё и морщит нос.

— Может, я первый, у кого есть идея получше, чем просто морщить нос.

Роза чуть подалась вперёд, и я заметил, как изменилось её лицо. Скука и снисходительность куда-то делись, а вместо них появилось что-то похожее на голод.

— Продолжай.

— Представьте себе фонд. Назовём его страховой гильдией ходоков, если угодно. Каждый ходок платит небольшой взнос с каждой ходки, посильный, такой, чтобы не бил по карману. Взамен получает гарантию: если его убьют или покалечат, семья получит выплату. Достаточную, чтобы не попасть в кабалу к ростовщикам. Достаточную, чтобы выжить и встать на ноги.

Роза слушала молча, но энтузиазма пока не излучала. Для неё это были просто слова.

— Звучит благородно, — произнесла она тоном, который ясно давал понять, что это самое благородство её совершенно не интересует. — А теперь объясни, как это работает без того, чтобы фонд разорился на первой же крупной выплате.

— Дифференцированные взносы в зависимости от степени риска.

Роза приподняла бровь.

— Диффе… что?

— Простите, — я чуть улыбнулся. — Если проще: кто ходит на нижние пороги, платит меньше, потому что и калечится там реже. Кто лезет глубже, платит больше, но он и зарабатывает соответственно, так что потянет. Это справедливо: больше рискуешь — больше вкладываешь в общий котёл. А то, что ходоку на рынке обходится в целое состояние, фонду будет стоить в разы дешевле. Вы сами только что это подтвердили, когда назвали себестоимость. Там и кроется главная экономия.

— Допустим. Дальше.

— Дальше — беспроцентные ссуды вместо кабалы. Ходок получает лечение, а потом возвращает долг из будущих заработков. Не переплачивая втрое, не теряя семью, не попадая в петлю, из которой нет выхода. Просто отдаёт то, что взял, и живёт дальше.

Роза постукивала пальцем по подлокотнику, и я видел, что она прикидывает. Не конкретные цифры — она их ещё не знала — а саму возможность. Пытается понять, есть ли в этом смысл, или очередной мечтатель пришёл к ней со своими сказками о лучшем мире.

— Беспроцентно, — повторила она наконец, словно пробуя слово на вкус. — Ты хоть понимаешь, как это звучит в городе, где двадцать пять годовых считаются божеской милостью?

— Прекрасно понимаю. Именно поэтому это сработает.

— У меня уже есть лекарь, — Роза откинулась в кресле. — И каналы поставок артефактов. И помещение. Я и без твоего фонда живу неплохо. Зачем мне во всё это ввязываться?

— Именно поэтому я разговариваю с вами, а не с Кривым. У вас есть всё, что нужно для такого дела, осталось только правильно это использовать.

— Это не ответ на вопрос.

— На днях я пришлю к вам человека с подробными расчётами, он покажет, как всё это выглядит в цифрах. Поверьте, я не стал бы тратить ваше время на пустую болтовню. Модель рабочая, взносов с нескольких сотен ходоков хватит, чтобы покрывать лечение и выплаты. Но вы правы, это всё ещё не ответ на ваш вопрос.

— Тогда отвечай.

— Потому что дело не только в деньгах.

Роза чуть приподняла бровь, приглашая продолжить.

— Кто сейчас контролирует ходоков в этом городе? — я подался вперёд. — Атаманы ватаг, которые грызутся между собой за каждый выгодный маршрут. Кривой и Щербатый, которых ненавидят, но терпят, потому что без их ссуд и лекарей не выжить. Комендант, который сидит у себя в резиденции и спускается в город, только чтобы собрать свою долю. Я ничего не упустил?

— Академия ещё, — Роза пожала плечами. — Но им на город плевать, у них свои дела.

— Именно. И что объединяет всех этих людей?

— Просвети меня.

— Никто из них не владеет настоящей лояльностью. Страхом — да. Зависимостью — да. Привычкой — может быть. Но лояльностью? Той, за которую человек пойдёт в огонь и воду? Нет. Ходоки терпят Кривого, потому что без него сдохнут. Но если завтра появится кто-то другой, кто предложит лучшие условия, они переметнутся и глазом не моргнут.

Роза молчала, но я видел, что она слушает. По-настоящему слушает, а не просто ждёт, пока я закончу.

— А теперь представьте человека, который платит семьям погибших ходоков. Который лечит раненых не в кабалу, а по-честному. Который стоит между ходоком и нищетой, между его детьми и улицей. Как думаете, кому этот ходок будет предан? Атаману, который ведёт его в Мёртвые земли? Или тому, кто защищает его семью, когда он не вернётся?

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Сколько в Сечи ходоков? Полторы тысячи? Две?

— Около двух, если считать с сезонными, — Роза ответила машинально, и по её лицу было видно, что она уже понимает, куда я веду.

— Две тысячи человек, которые каждый день рискуют жизнью. Люди, которые привыкли убивать и умирать. Люди, которым плевать на законы, потому что законы здесь не работают. У каждого из них есть семья, за которую он готов глотку перегрызть. И все они будут знать, что их семьи под защитой фонда.

— Под нашей защитой, — поправила Роза, и голос её стал тихим, задумчивым.

— Под нашей защитой, — согласился я. — Это не просто бизнес, Роза. Это влияние. Армия подчиняется приказам, и её можно перекупить или запугать. А благодарность не перекупишь. Человек, который знает, что ты спас его семью от нищеты и позора, будет стоять за тебя до конца. Не потому что ты ему приказал, а потому что он сам так решил.

Она откинулась в кресле и долго молчала, глядя на огонь в камине. Пламя отражалось в серебре её маски, и я не мог прочитать выражение той половины лица, которая была скрыта.

— Ты вообще понимаешь, во что собираешься ввязаться? — спросила она наконец, и голос её стал жёстче. — Кривой и Щербатый грызутся между собой уже лет пятнадцать. Я слышала, что когда-то они даже пришли сюда вместе, из одного города, чуть ли не друзьями были. А потом вернулись из какого-то похода в Мёртвые земли и что-то не поделили. То ли добычу, то ли бабу, то ли кто-то кого-то бросил подыхать — никто точно не знает. С тех пор и режутся. Делят территорию, переманивают людей, иногда находят друг друга в тёмных переулках.

— А вы?

— А я всё это время была нейтральной стороной. Мои бани — место, куда ходоки могут прийти, не опасаясь получить удар в спину. Напиться до беспамятства, завалить пару девочек в одну кровать, попробовать то, о чём жёнам лучше не знать. А потом, если надо, сесть за один стол и договориться о перемирии. Меня не трогают, потому что я полезна обоим группировкам. Потому что я не лезу в их дела.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь, — она качнула головой. — То, что ты предлагаешь — это не конкуренция. Это удар по самому ценному, что у них есть. По их кормушке. И знаешь, что произойдёт? Они забудут все свои разногласия и объединятся против нас. А когда эти двое начнут действовать вместе, мало никому не кажется.

Она подалась вперёд, и глаза её блеснули в свете камина.

— И ещё кое-что, о чём ты, похоже, не подумал. Ты — Морн. Ссыльный, опальный, но всё равно сын графа. Тронуть тебя — это привлечь внимание столицы, а им это не нужно. А вот я — никто. Бывшая герцогиня, которая официально мертва. Если завтра мои бани сгорят вместе со мной внутри, кто будет разбираться? Комендант спишет на несчастный случай и быстро поставит на это место своего человека.

— Именно поэтому я не собираюсь бить в лоб.

Роза приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Ваши девочки знают большинство ходоков в этом городе. Знают, кто ненавидит Щербатого. Кто до сих пор не может простить Кривому смерть кого-то из близких. Кому можно доверять, а кто побежит стучать за лишний золотой. Начнём с них. Тихо, без объявлений, без вывесок. Человек приходит в баню, девочка шепчет ему на ухо после того, как он кончил и расслабился, что есть один вариант, если вдруг случится беда. Он рассказывает товарищу, товарищ — своей ватаге. Сарафанное радио.

— А если кто-то проболтается?

— Рано или поздно кто-то обязательно проболтается. Но к тому моменту, когда Кривой и Щербатый сообразят, что происходит, у нас уже будет достаточно людей. Не две тысячи, нет. Но достаточно, чтобы открытая война стала для них слишком дорогим удовольствием.

Роза помолчала, постукивая пальцем по подлокотнику. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тени на стены, и где-то внизу, в глубине здания, глухо играла музыка и слышался пьяный смех.

— Допустим, — сказала она наконец. — Допустим, твоя схема с девочками сработает. Но одних обещаний мало. Ходоки — люди практичные, они верят в то, что могут пощупать руками. Им нужно что-то прямо сейчас, а не сказки о том, как им помогут, когда тварь откусит ногу.

— Справедливо. Поэтому у меня есть кое-что ещё.

Я чуть подался вперёд, и Роза невольно подалась тоже. Движение выгодно подчеркнуло и без того упругую грудь в глубоком вырезе платья, и я невольно задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало. Она то ли не заметила, то ли сделала вид, что не заметила. С этой женщиной никогда нельзя было знать наверняка — она провоцирует намеренно или действительно настолько увлеклась разговором.

Я заставил себя смотреть ей в глаза. Сейчас было не время отвлекаться.

— У меня есть лавка в Нижнем городе. Пока что мы в основном закупаем ингредиенты у ходоков и варим из них зелья на продажу, но я собираюсь расширять ассортимент. Снаряжение, артефакты попроще, всё, что нужно человеку перед выходом в Мёртвые земли. Моя партнёрша варит такие зелья исцеления, что местные лекари зубами скрипят от зависти. Те, кто вступает в фонд, получают скидку на всё это. Причем ощутимую, а не пару медяков для вида.

— Это съест твою прибыль.

— Съест часть прибыли, — поправил я. — Но это не всё. Я буду лично оценивать их добычу из Мёртвых земель. Мой дар позволяет видеть истинную ценность вещей, так что продавцы меня не обманут. И покупать буду по ценам выше рыночных. Не намного, но достаточно, чтобы ходок почувствовал разницу.

То, что мой дар показывает ещё и скрытые свойства вещей, которые сами ходоки не замечают, Розе знать было необязательно. Даже с переплатой я буду работать в приличный плюс, просто потому что вижу то, чего не видят другие.

— И зачем тебе это? Переплачивать из собственного кармана?

— Система лояльности, — я улыбнулся. — Человек получает выгоду сразу, в тот же день, когда вступил в фонд. Не когда-нибудь потом, не если с ним случится беда, а прямо сейчас. Скидка на зелья, которые он всё равно покупает. Лишний золотой за добычу, которую он всё равно продаёт. Мелочь, но приятная мелочь. А приятные мелочи привязывают людей крепче, чем громкие обещания.

Роза откинулась в кресле, и вырез платья перестал отвлекать. Я заметил, как изменилось выражение её лица. Скептицизм никуда не делся, но к нему примешалось что-то новое.

— Хитро, — признала она. — Ты не просто собираешь деньги на чёрный день. Ты строишь… — она замялась, подбирая слово.

— Сеть, — подсказал я. — Люди приходят за скидками, остаются ради безопасности, а потом понимают, что уходить уже не хочется. Потому что здесь их ценят. Потому что здесь они не просто мясо для Мёртвых земель, а часть чего-то большего.

— Но рано или поздно Кривой и Щербатый всё равно узнают. И тогда…

— И тогда придётся воевать, — я не стал отрицать очевидное. — Но к тому моменту у нас будет достаточно людей, достаточно денег и достаточно влияния, чтобы выстоять. Открытая война станет для них слишком дорогой. А у меня есть кое-какие мысли насчёт того, как сделать эту войну очень короткой и очень болезненной. Для них, конечно.

Роза смотрела на меня долго, не мигая. Огонь в камине бросал оранжевые отблески на серебро её маски, и глаза её казались почти чёрными в этом свете. Она взвешивала риски, просчитывала варианты, искала подвох — и, похоже, не находила.

— Ты понимаешь, что если мы проиграем, то не отделаемся штрафом или ссылкой? Нас закопают. Обоих. И хорошо, если перед этим не будут резать на куски.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь это сделать?

— А вы? — я посмотрел ей в глаза. — Двенадцать лет в этой норе на краю мира. Двенадцать лет прятаться за маской и делать вид, что для счастья вам хватает управления борделем. Вам не надоело?

Роза молчала долго. Огонь в камине успел просесть и снова разгореться, прежде чем она заговорила.

— Мне было двадцать семь, когда я сюда приехала, — голос её стал тише, глубже. — Обожжённая, сломанная, без гроша за душой. Первый год думала только о том, как выжить. Второй — как не сойти с ума. На третий начала строить то, что имею сейчас. А потом… потом просто ждала. Сама не знала чего.

Она посмотрела на меня, и я впервые увидел её без маски. Не той, серебряной, что скрывала половину лица, а другой — той, за которой она пряталась все эти годы. Уставшая женщина сорока лет, которая слишком долго играла роль сильной и неуязвимой.

— Может, тебя и ждала. Или кого-то вроде тебя. Кого-то достаточно безумного, чтобы предложить что-то подобное. И достаточно упрямого, чтобы довести это дело до конца.

Она протянула руку.

— Партнёры?

Я встал и пожал её ладонь. Хватка была крепкой, сухой, деловой. Никаких игр, никакого флирта. Это было рукопожатие двух людей, которые решили идти в одном направлении.

— Партнёры.

Роза не отпустила мою руку сразу. Держала, глядя мне в глаза.

— Но у меня есть одно условие…

Она разжала пальцы и подошла к небольшому секретеру у стены. Выдвинула ящик, достала шкатулку тёмного дерева, инкрустированную серебром. Открыла.

Внутри лежала миниатюра — портрет молодой женщины с тёмными волосами и мягкой улыбкой.

Я узнал её сразу. Моложе, чем в моих воспоминаниях, почти девочка ещё. Но те же глаза, тот же разворот плеч, та же улыбка, которую я видел так редко.

Мама.

Что-то сжалось у меня в груди. Воспоминания прежнего Артёма всплыли сами собой: мать, читающая ему сказки перед сном, мать, обнимающая его после кошмара, мать у окна кареты, с рукой, прижатой к стеклу в безмолвном прощании. Сильная, красивая женщина, которая почти никогда не показывала слабости. Единственный раз, когда он видел её по-настоящему расстроенной — это когда его увозили из столицы.

А на этом портрете она была совсем юной. Счастливой. Ещё не знающей, что её ждёт.

— Она спасла мне жизнь, — голос Розы стал тихим. — Рискнула всем ради женщины, которую имела все основания ненавидеть. Я до сих пор не понимаю, почему она это сделала. Может, из милосердия. Может, просто потому, что она хороший человек.

Роза закрыла шкатулку, но не убрала её. Держала в руках, поглаживая пальцами резную крышку.

— Двенадцать лет я несу этот долг. Двенадцать лет хочу узнать, как она. Здорова ли. Счастлива ли, насколько это вообще возможно рядом с твоим отцом.

Она повернулась ко мне.

— Родион не подпустит меня к столице и на сто вёрст. Его люди следят, чтобы я сидела тихо и не высовывалась. Но ты — другое дело. Ты её сын. Ты можешь написать ей, передать весточку. Дать ей знать, что я жива и помню.

Я молчал. Это была непростая просьба, сложнее, чем казалось на первый взгляд. Связь с матерью означала связь с семьёй. С тем миром, от которого меня отрезали. Письмо в столицу могло привлечь внимание отца, а мне сейчас меньше всего нужно было его внимание.

Но когда я снова посмотрел на шкатулку в руках Розы, на эту женщину с половиной обоженного лица и двенадцатью годами одиночества за плечами, я понял, что не смогу отказать.

— Хорошо, — сказал я. — Я напишу ей.

Роза отвернулась к камину, и несколько секунд молчала. Когда заговорила снова, голос её звучал чуть глуше обычного.

— Спасибо.

— Не за что благодарить. Это часть сделки, не одолжение.

— Всё равно спасибо, Артём. — Она помолчала. — Ты даже не представляешь, как долго я ждала хоть какой-то весточки от неё. Или возможности передать свою.

Она поставила шкатулку обратно в секретер и повернулась ко мне. Маска снова была на месте — не серебряная, а та, другая. Деловая, собранная, готовая к действию.

— Ладно, хватит сантиментов. Когда мы начинаем действовать?

Я поднялся с кресла.

— Через несколько дней я пришлю человека с расчётами и черновиком устава. Посмотрите, внесёте правки, потом сядем и обсудим детали.

— Ты быстро работаешь.

— Чем дольше тянем, тем больше шансов, что кто-то пронюхает. Лучше поставить людей перед фактом, чем дать им время на подготовку.

Роза усмехнулась и протянула руку.

— Тогда до встречи, партнёр. И постарайся не умереть до того, как мы разбогатеем.

Я пожал её ладонь.

— Не переживайте. Слишком упрямый, чтобы умирать, и слишком жадный, чтобы пропустить момент, когда деньги потекут рекой.

Роза фыркнула — коротко, почти беззвучно, но это был настоящий смех, не светская улыбка.

— Упрямый и жадный. Может, из тебя и правда выйдет толк, Артём Морн.

— Может, и выйдет. Хорошего вам дня, мадам Роза…

— И тебе, Артём, и тебе…

Я вышел из покоев Розы и прошёл по коридорам бань. Музыка внизу ещё играла, приглушённая, томная, и откуда-то доносился женский смех вперемешку с мужскими голосами. Вечер в Сечи только начинался, хотя мне казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как я переступил порог этого заведения.

Карина за стойкой подняла голову, когда я спускался по лестнице. Улыбнулась той особой улыбкой, которую девушки в подобных заведениях оттачивают годами — многообещающей, но ни к чему не обязывающей.

— Уже уходите? — она чуть склонила голову, и каштановые волосы скользнули по плечу. — Ещё так рано… Может, задержитесь? У нас есть отличные комнаты наверху. И я как раз освободилась…

Предложение было недвусмысленным. Карина была красивой девушкой, с этим не поспоришь. Но сегодня у меня были другие планы.

— Заманчиво, — я остановился у стойки и позволил себе окинуть её взглядом. Медленно, оценивающе, давая понять, что смотреть есть на что. — Очень заманчиво. Но сегодня мне нужна ясная голова. А после ночи с тобой, подозреваю, голова будет какой угодно, но точно не ясной.

Карина рассмеялась, и смех этот был настоящим, не отрепетированным.

— А вы не такой, как большинство здешних мужчин. Те сначала хватают, а потом думают. Если вообще умеют.

— Хватать тоже умею. Просто предпочитаю выбирать правильный момент.

— И когда наступит этот момент? — она наклонилась ближе, и я почувствовал запах её духов.

— Когда-нибудь. Может, скоро. Может, не очень. Но ты узнаешь об этом первой.

Карина слегка прикусила губу.

— Буду ждать, Артём Морн…

Я подмигнул ей и направился не к выходу, а вглубь здания, туда, где располагались ходоки. Прежде чем уходить, нужно было проверить раненых.

Марек сидел на скамье у двери, привалившись спиной к стене. Завидев меня, он поднялся, разминая затёкшие плечи.

— Как они? — спросил я.

— Спят, — он кивнул на дверь. — Лекарь говорит, к утру очнутся, но пару дней им лучше полежать спокойно. Артефакты своё дело сделали, теперь тело должно само восстановиться.

Я заглянул в комнату. Четверо ходоков лежали на койках, укрытые одеялами, и дышали ровно, спокойно, как люди, которых отпустила боль. Ещё несколько часов назад каждый из них был на волосок от смерти, а теперь они просто спали, и это казалось почти чудом. Впрочем, магия — это и есть чудо, просто очень дорогое.

— Хорошо, — сказал я, закрывая дверь. — Завтра, когда очнутся, собери их всех. И сам приходи. У нас будет серьёзный разговор.

Марек приподнял бровь, но вопросов задавать не стал. За это я его и ценил — он умел ждать, когда ему объяснят, вместо того чтобы лезть с расспросами.

— Сделаю, наследник.

Я кивнул ему и направился к выходу. Вечерний воздух ударил в лицо после тепла бань, свежий и холодный, пахнущий дымом, навозом и чем-то кислым от ближайшей канавы. Запах Сечи. К нему привыкаешь быстрее, чем хотелось бы.

Улицы были ещё полны народу. Из таверн доносилась музыка, где-то ругались двое пьяных, мимо прошла компания ходоков, горланящих песню про девку из Нижнего города и её семерых ухажёров. Обычный вечер на краю мира, и никому не было дела до человека, который только что заключил сделку, способную перевернуть этот город с ног на голову.

Я шёл к лавке, и в голове крутились планы, расчёты, варианты. Союз с Розой, фонд для ходоков, неизбежная война с Кривым и Щербатым. Слишком много переменных, слишком много вещей, которые могут пойти не так. Но впервые за месяц в этом проклятом городе у меня появилось ощущение, что я действительно строю что-то своё.

Вот только планы — это одно, а реальность — совсем другое. И в этой реальности была одна переменная, которую я слишком долго откладывал.

Моя собственная сила.

Дар «Оценка» был полезен, спору нет. Читать людей, видеть скрытые свойства вещей, замечать то, что другие пропускают — всё это давало преимущество в переговорах и торговле. Но в прямом бою от него было мало толку. А если Кривой или Щербатый решат, что проще меня убить, чем терпеть конкуренцию, никакое чтение эмоций не спасёт от ножа в спину.

Лавка встретила меня светом и голосами. За прилавком стояла Надежда, а перед ней переминался с ноги на ногу здоровенный детина с мешком через плечо. Грязный, пропахший потом и чем-то кислым, но глаза цепкие, живые. Ходок, судя по всему, и не из новичков.

— Да я тебе говорю, это корень мандрагоры высшего сорта! — гудел он. — Такого качества ты во всей Сечи не найдёшь! Сорок золотых, и это я ещё по-божески прошу!

Надежда скрестила руки на груди и смотрела на него с тем терпеливым выражением, которое я уже научился узнавать. Так она смотрела, когда собиралась отказать, но не хотела грубить.

Я прошёл мимо, бросив быстрый взгляд на содержимое мешка. Дар сработал мгновенно, выдавая информацию: корень мандрагоры, да. Но не высшего сорта, а среднего. Подсох, хранился неправильно, потерял почти треть полезных свойств. Реальная цена — золотых двадцать, и это максимум.

— Двадцать, — сказал я, не останавливаясь.

Ходок повернулся ко мне, и лицо его побагровело.

— Чего? Ты кто такой вообще? Я с бабой торгуюсь, а не с…

— С хозяином этой лавки, — я остановился и посмотрел на него. Спокойно, без угрозы, но так, чтобы он понял, что разговор окончен. — Корень подсох, хранился в сырости, потерял треть силы. Так что двадцать — это щедрое предложение. И радуйся, что я сегодня в хорошем настроении.

Ходок уставился на меня, переваривая услышанное. Потом перевёл взгляд на Надежду, которая пожала плечами с видом «а я предупреждала». Потом снова на меня.

— Откуда ты…

— Двадцать золотых. Да или нет?

Он помолчал ещё секунду, потом буркнул:

— Да.

Надежда отсчитала монеты, ходок сгрёб их в карман и вышел, бросив на меня напоследок взгляд, в котором смешались злость и невольное уважение.

— Спасибо, — Надежда убрала корень под прилавок. — Он мне уже полчаса голову морочит.

— Не за что. Ложись спать, ты сегодня и так с самого утра на ногах.

Она кивнула и начала закрывать лавку, а я поднялся на второй этаж. Моя комната была в конце коридора, маленькая и скудно обставленная: кровать, стол, стул, сундук с вещами. Всё, что нужно человеку, который не планирует задерживаться на одном месте слишком долго.

Но одна вещь в этой комнате стоила больше, чем всё остальное вместе взятое.

Я достал из сундука книгу в потёртом кожаном переплёте. «Основы магического развития для носителей редких даров» — так значилось на титульной странице, хотя буквы давно выцвели и читались с трудом. Нашёл её в библиотеке Академии, в секции, куда студенты обычно не заглядывали. Судя по слою пыли, книгу не открывали лет двадцать.

Целый месяц я изучал теорию. Месяц я читал о техниках, которые позволяли превратить пассивный дар в нечто большее. Месяца откладывал практику, потому что надо было понять, как работать с этой информацией.

Но теперь дела поважнее требовали, чтобы я стал сильнее.

Я сел за стол, включил магический светильник и раскрыл книгу на заложенной странице.

«Глава седьмая. Расширение восприятия и активное применение информационных даров».

Пальцы пробежали по строчкам, вспоминая прочитанное. Теория была понятна. Упражнения — выучены наизусть. Осталось только проверить, работает ли всё это на практике.

Ну, Артём, посмотрим, чему ты успел научиться.