Восхождение Морна. Том 4

Глава 5 Сердце Бездны

— Сердце… — он сглотнул, облизнул потрескавшиеся губы. — Сердце Бездны, господин Морн. Я его видел…

Название мне ничего не говорило. Какой-то артефакт, судя по пафосу, но мало ли в этом мире штуковин с громкими именами и сомнительной репутацией.

А вот Марек отреагировал так, будто ему сообщили о конце света.

Он дёрнулся от стены, забыв про усталость и грязь, и его лицо побелело за какую-то секунду. За всё время нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы его что-то выбивало из колеи. Ни бандиты, ни твари, ни моя манера вести переговоры. Сейчас же капитан смотрел на умирающего старика так, словно тот держал в руках ключи от рая.

Очень интересно.

— Старик, — голос Марека звучал глухо и хрипло. — Ты уверен?

Степан повернул голову, и это движение далось ему с трудом. Я видел, как напряглись жилы на шее и как дрогнули веки от боли.

— Уверен, — он говорил медленно, экономя силы на каждом слове. — Эту штуку любой ходок узнает. Мы все выросли на байках о ней, все видели картинки, все мечтали однажды найти его и обогатиться. Поверь, капитан. Я знаю, на что смотрел.

Он замолчал, переводя дыхание.

— Кристалл, — продолжил Степан, посмотрев на меня. — Размером с кулак. Синий, с огнём внутри. Огонь горит сам по себе, без топлива, без магии. Я видел его своими глазами. Там, в гроте. В расщелине за логовом костогрыза.

Судя по тому, как Марек забыл дышать, это было что-то посерьёзнее обычного магического хлама.

— Ладно, — сказал я, переводя взгляд с одного на другого. — Судя по вашим лицам, я единственный здесь, кто не знает, что это за штука. Просветите невежду?

Марек посмотрел на меня без удивления.

— Неудивительно, что вы не помните, господин. Эта история настолько старая, что давно превратилась в детскую сказку. Из тех, что няньки рассказывают малышам перед сном, а взрослые люди пропускают мимо ушей, потому что какой смысл забивать голову выдумками.

Он провёл ладонью по лицу и прислонился к стене, словно для рассказа ему нужна была опора.

— Тысячу лет назад, ещё до Империи, здешними землями правил король Владимир Железнорукий. В хрониках его чаще называют Владимиром Кровавым, и оба прозвища он заслужил сполна. Мёртвые земли тогда только появились, Катастрофа случилась при его отце, и молодой король поклялся сделать то, на что старик не решился. Очистить заразу, вернуть людям их дома, стать героем, о котором будут петь песни тысячу лет.

Марек говорил ровно, как человек, который рассказывает историю, слышанную с детства столько раз, что каждое слово отпечаталось в памяти намертво.

— У Владимира был козырь. Лезвие Погибели, меч, выкованный, если верить легендам, самими богами. А сердцем этого меча было Сердце Бездны. Кристалл размером с кулак, синий, с огнём внутри, который горел сам по себе, без топлива и магии. Говорят, он светился так ярко, что на него больно было смотреть, и тепло от него чувствовалось даже сквозь ножны. А ещё рассказывают, что этот кристалл давал своему владельцу силу десяти магов, что клинок с ним в рукояти мог разрезать любую броню и убить любую тварь одним ударом. Что с таким оружием Владимир был непобедим.

Он помолчал.

— Король собрал армию, какой эти края не видели ни до, ни после. Пятьдесят тысяч солдат, две тысячи магов, весь цвет знати. Люди шли за ним добровольно, потому что верили в него и в его чудо-меч. И в летний рассвет армия вошла в Мёртвые земли. Лес копий до горизонта, знамёна на ветру, и сам король во главе колонны, со сверкающим клинком в руках.

Я слушал молча. По голосу Марека было слышно, что эту историю он впервые услышал ещё ребёнком и с тех пор помнил каждое слово.

— В сказках обычно на этом месте герой побеждает зло и возвращается домой, — продолжил он. — Но здесь всё произошло иначе. Ни один человек из пятидесяти тысяч не вышел обратно, и когда через неделю стало ясно, что что-то пошло не так, за ними послали разведчиков. Те нашли только пустые доспехи и кости, разбросанные по земле без всякого порядка. Ни следов битвы, ни тел врагов, ни малейшего намёка на то, что там случилось. Пятьдесят тысяч человек просто исчезли вместе с королём и его артефактным мечом, будто их никогда не существовало.

Я посмотрел на Степана. Старик слушал с закрытыми глазами, и на его губах играла слабая улыбка человека, который знает эту историю не хуже Марека.

— С тех пор Сердце Бездны стало легендой, — продолжил капитан. — Сначала его искали всерьёз, снаряжали экспедиции, обещали награды. Потом, когда все искатели сгинули следом за армией Владимира, интерес угас. История обросла подробностями, которых никто не мог проверить, превратилась в байку для костра, а потом и вовсе стала детской страшилкой.

Он посмотрел на Степана.

— Но каждый ходок в Сечи знает эту сказку наизусть. Потому что каждый ходок втайне мечтает, что однажды наткнётся на синий кристалл с огнём внутри.

Тысячу лет этот кристалл считался красивой сказкой для идиотов, которым больше нечем забивать голову. А теперь полумёртвый старик с ногой, больше похожей на фарш, утверждает, что видел его своими глазами.

Тут два варианта: либо у него от кровопотери начались галлюцинации, либо мне только что на голову свалилось такое сокровище, за которое Кривой, Ефим и мадам Роза перегрызли бы друг другу глотки.

— Степан, — я присел рядом с его лавкой и понизил голос. — Расскажи подробнее. Где именно ты его видел?

Старик открыл глаза, и я видел, как ему тяжело фокусировать взгляд.

— Грот у Чёрного моря, — он говорил медленно, выдавливая каждое слово. — За Серым Зубом. Мы пришли за травами, как каждый год перед дождями. Обычно там безопасно, твари не суются к воде.

Он сглотнул, и я заметил, как дёрнулся кадык на его тощей шее.

— Но в этот раз в гроте загнездилась самка костогрыза. С выводком. Мы не знали, полезли прямо в логово, а там… — он замолчал, и взгляд его расфокусировался на секунду, уплывая куда-то в недавний кошмар. — Там, за логовом, расщелина в полу. Глубокая, без верёвок не спуститься. И на дне…

Он снова сглотнул.

— Свет. Синий свет, такой яркий, что глазам больно. И тепло оттуда шло, я чувствовал его кожей даже с края расщелины. Это оно, господин. Я знаю, что это оно.

— Вы пытались достать его?

— Хотели, — Степан закрыл глаза, и по его лицу прошла судорога боли. — Но не успели. Из логова полезли твари, и началось… началось такое…

Он замолчал, и я не стал давить. По его лицу было видно, что воспоминания о том бое даются ему тяжелее, чем боль в ноге.

— Старший Хрусталёв погиб первым, — сказал он наконец, и голос его стал глухим и безжизненным. — Тварь прыгнула ему на спину и перегрызла горло, прежде чем кто-то успел моргнуть. А потом всё смешалось. Кровь, крики, визг этих тварей… Я даже не помню, как выбрался. Помню только, что полз куда-то, а нога уже не слушалась, и кто-то тащил меня за шиворот, и голос вашего капитана орал, чтобы мы шевелились.

Марек кивнул.

— Мы с Соловьём возвращались с разведки, когда услышали крики. Прибежали на звук и… — он махнул рукой в сторону раненых. — Сами видите, что застали. Еле вытащили тех, кто ещё дышал.

Я помолчал, переваривая услышанное. История складывалась интересная, но один вопрос не давал мне покоя.

— Степан, — я снова повернулся к старику. — Почему я? Почему ты позвал именно меня и рассказал всё это мне, а не кому-то другому?

Старик открыл глаза и посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли той мути, что затуманивала его минуту назад. Сейчас он смотрел ясно и трезво, как человек, который давно всё обдумал.

— Потому что мы сами туда не доберёмся, господин. Не с моей ногой, не с тем, что осталось от ребят. Нам нужна помощь. Сильная помощь, с оружием и магией.

Он сглотнул.

— А если мы попросим помощи у кого-то из местных… — он покачал головой. — То как только мы укажем дорогу, там и останемся. В той же пещере, рядом с костями Хрусталёва. Мёртвые свидетели не претендуют на долю, господин. И секретов не выбалтывают.

Циничная логика, но железная. За такой куш любой из авторитетов Сечи перешагнул бы через трупы, не моргнув глазом. Это я понимал даже без дара, который подсказывал мне, что старик говорит чистую правду.

— А я, значит, другой?

— Вы другой, — Степан кивнул. — Я чувствую таких людей, господин Морн. Весь месяц носил вам добычу, смотрел, как вы торгуете, как разговариваете с людьми, как держите слово. Вы человек чести. Редкая порода в этих краях, почти вымершая. Но я её узнаю, когда вижу.

Я посмотрел на остальных раненых. Младший Хрусталёв лежал без сознания, бледный как покойник. Митяй смотрел в потолок пустыми глазами, и непонятно было, слышит он нас или уже нет. Кузьмич хрипел, и лекарь как раз склонился над ним, делая что-то с артефактом.

Трое свидетелей, которые знают про кристалл. Трое людей, которые могут проболтаться, стоит им прийти в себя. Любой из них может ляпнуть лишнее лекарю, а тот передаст мадам Розе, а дальше… дальше информация расползётся по Сечи как огонь по сухой траве, и к гроту у Чёрного моря выстроится очередь из желающих.

Степан умный. Он понимает цену молчания. Но остальные?

Я поймал взгляд Марека и чуть кивнул в сторону раненых.

— Ты понимаешь, за чем нужно проследить?

Марек ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел на меня, потом на Степана, потом на остальных, и я видел, как за его глазами работает мысль, складывая два и два.

— Понимаю, господин, — сказал он наконец. — Я прослежу за ними.

Ни лишних вопросов, ни уточнений. Хороший человек Марек. Надёжный. Такие на дороге не валяются.

Я хотел спросить что-то ещё, но тут взгляд Степана скользнул куда-то за моё плечо и застыл. Лицо его изменилось так резко, будто кто-то переключил рубильник, и вместо усталости и боли на нём проступил голый, животный ужас.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет…

Я обернулся. В дальнем углу комнаты лекарь склонился над Кузьмичом, и в его руках мягко светился артефакт, заливая угол зеленоватым сиянием. Целительная магия, ничего особенного. Я сам приказал ему начать работу, пока разговаривал с Мареком.

Но Степан смотрел на этот свет так, словно увидел собственную смерть.

Он попытался приподняться на лавке, рванулся вперёд с такой силой, что я едва успел его поймать. Пальцы старика вцепились в мой рукав, и голос его сорвался на хрип:

— Господин Морн… что вы наделали? Это же… это артефакты мадам Розы, это же…

— Я приказал лечить вас, — сказал я ровно. — Потому что без лечения твои друзья бы погибли…

— Да лучше бы мы сдохли! — он почти кричал, и в его глазах блестело что-то похожее на слёзы. — Вы не понимаете, господин! Вы не понимаете, на что нас обрекли!

Я не успел ответить. Глаза Степана закатились, тело обмякло, и он повалился обратно на лавку. Слишком много крови потерял, слишком много сил потратил на разговор, слишком сильный шок от увиденного. Удивительно, что он вообще продержался так долго.

Я уложил его поудобнее и выпрямился. Лекарь уже шёл к нам через комнату, вытирая руки о заляпанный передник, и по его лицу было видно, что он давно ждал этого момента.

— Вот поэтому, господин Морн, — сказал он устало. — Вот поэтому я и не хотел начинать без разрешения мадам.

— Объясните.

Лекарь тяжело вздохнул и огляделся по сторонам. За окном догорал закат, и тени в комнате становились всё гуще, наползая на стены и лица раненых.

— Лечение стоит денег, господин, — сказал он наконец. — Больших денег. За всех четверых выйдет тысяч пять-семь золотом, это если без осложнений. У ходоков таких сумм нет и никогда не будет.

— Я уже сказал, что оплачу.

— Вы сказали, — он кивнул. — Но они-то об этом не знают. Они знают только одно: за ними теперь долг, который им не выплатить до конца жизни.

Я посмотрел на Степана, на его искажённое ужасом лицо, и кое-что начало складываться в голове.

— Ссуда?

— Именно, — лекарь криво усмехнулся. — Вижу, вы быстро схватываете. Ссуда, да. Единственный способ для ходока оплатить серьёзное лечение — это взять в долг у кого-то из сильных людей города. Триста золотых на лечение, пятьсот на протез, тысяча на что-то посерьезнее. Звучит как помощь в трудную минуту, правда?

— Но условия такие, что лучше бы её не было.

— Десять процентов в месяц, — лекарь поднял палец. — Кажется терпимо. Тридцать золотых с трёхсот, можно справиться. Только вот средний ходок зарабатывает двадцать пять в месяц, если ему везёт. А везёт не каждый месяц, господин. Иногда неделями сидишь без работы, потому что погода дрянь, или твари расплодились, или просто не нашёл ничего ценного. А процент капает каждый божий день, ему плевать на погоду и на тварей.

Я молча кивнул. Математика простая и безжалостная. Через год долг вырастет вдвое, через два утроится, и в какой-то момент человек понимает, что выбраться уже невозможно.

— И тогда начинается настоящее веселье, — продолжил лекарь, и в его голосе прорезалась горечь. — Работаешь на того, кто дал ссуду. Не на себя — на него. Ходишь туда, куда скажут, несёшь то, что прикажут, делаешь то, что велят. До самой смерти, потому что выплатить долг невозможно в принципе.

— А формально это не рабство.

— Формально это «добровольные долговые обязательства», — лекарь развёл руками. — Никто никого не заставлял. Человек сам пришёл, сам попросил, сам подписал бумаги. А что условия такие, что из них не выбраться — так это уже не проблема властей. По бумагам-то всё по закону.

Он помолчал, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал тише.

— Но это ещё не самое страшное, господин. Самое страшное — это семьи. У Митяя жена и двое детей, у Кузьмича старуха-мать, которая без него не проживёт и месяца. Когда ходок влезает в долг, семья отвечает вместе с ним. Жена идёт работать прачкой за гроши, дети вместо школы бегают на побегушках, старики продают последнее, что у них есть. И всё это уходит на проценты, которые всё равно растут быстрее, чем они успевают платить.

Я посмотрел на Хрусталёва младшего, на его бледное, почти мёртвое лицо. Двадцать три года, культя вместо руки, и где-то в Нижнем городе наверняка есть мать или сестра, которая ещё не знает, что её жизнь только что превратилась в ад.

— А потом ходок погибает, — продолжил лекарь. — Рано или поздно это случается со всеми, такая уж работа. И долг переходит на семью целиком. Вдова с детьми, которая и так еле сводила концы с концами, теперь должна тысячи золотых. Как думаете, что с ними происходит?

Я не ответил, так как и без этого всё было понятно.

— И зачем тогда они вообще сюда едут? — спросил я вместо этого. — Зная всё это, зачем лезут?

Лекарь посмотрел на меня так, словно я спросил, зачем люди дышат.

— А куда им деваться, господин? В мирное время человеку с мечом и слабым даром не заработать. Охранником в караван? Гроши. В городскую стражу? Ещё меньше, и начальство будет душу вынимать за каждую мелочь. А Мёртвые земли… — он развёл руками. — Это золотое дно для тех, кому повезёт. Каждый ходок знает историю про парня, который нашёл редкие ингредиенты и купил себе дом в столице. Или про ватагу, которая наткнулась на залежи кристаллов и разбогатела за одну ходку. Байки, конечно, в основном. Но люди верят, потому что хотят верить.

Он помолчал.

— К тому же тут хватает таких, кому в родных краях стало слишком жарко. Убийцы, воры, должники, дезертиры, опозоренные дворяне… Сечь не спрашивает, откуда ты пришёл и что натворил. Здесь важно только одно — готов ли ты идти за стену. А таких желающих всегда в достатке. Авантюристы, искатели лёгких денег, отчаянные дураки. Одни уходят, приходят другие. Бесконечный поток мяса для Мёртвых земель.

Лекарь замолчал на секунду, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал глуше.

— Вот так и живём, господин Морн. Ходоки гибнут в Мёртвых землях, их семьи превращаются в рабов, а сильные люди города становятся ещё богаче.

Что-то в его голосе изменилось. Он говорил уже не как слуга, объясняющий хозяину местные порядки, а как человек, который слишком долго молчал и наконец нашёл того, кому можно выговориться.

— Знаете, что самое паршивое? — он понизил голос почти до шёпота и шагнул ближе. — То, что так не должно быть. В любом нормальном городе Империи есть лекари-маги. Не такие как я, а настоящие целители с великим даром. Они лечат быстро, относительно недорого и без всяких артефактов. Сломанная нога? День-два и ходишь. Распоротый живот? Неделя, и как новенький.

— Но в Сечи таких нет.

— В Сечи таких нет, — он кивнул. — Официально — потому что никто не хочет ехать в эту дыру на краю света. Кому охота жить рядом с Мёртвыми землями, когда можно открыть практику в столице и грести золото лопатой?

— А неофициально?

Лекарь замолчал и посмотрел мне в глаза. Долго, оценивающе, словно решая, можно ли мне доверять. Потом вздохнул и заговорил ещё тише, так что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.

— Неофициально… ходят слухи, что их сюда просто не пускают. Что каждый раз, когда какой-нибудь молодой целитель решает поехать в Сечь помогать людям, с ним случается… несчастье. То караван ограбят по дороге, то документы потеряются, то сам целитель вдруг передумает и уедет обратно. Слишком много совпадений, господин, чтобы это были совпадения.

— Кому это выгодно?

— А вы подумайте, — он горько усмехнулся. — Если в Сечи появятся нормальные целители, весь этот бизнес с ссудами накроется медным тазом. Зачем влезать в кабалу, если можно вылечиться за сотню золотых вместо тысячи? Сильные люди города потеряют свои денежные потоки, потеряют рабочую силу, потеряют власть над ходоками. Думаете, они это допустят?

Я молчал, переваривая услышанное. Система, которая превращала помощь в ловушку. Долги, из которых невозможно выбраться. Семьи, которые расплачиваются за мёртвых. И где-то наверху — люди, которые всё это устроили и поддерживают, потому что им так удобнее.

— А ходоки? — спросил я. — Их это устраивает?

— А кого волнует, что устраивает ходоков? — лекарь пожал плечами. — Для местных авторитетов мы все тут — мусор. Расходный материал, который рано или поздно сдохнет в Мёртвых землях. Одни уйдут, придут другие. Бесконечный поток дураков, которые надеются разбогатеть, а вместо этого обогащают тех, кто сидит наверху.

Он замолчал, и в тишине я слышал только хриплое дыхание раненых и далёкий смех откуда-то из главного зала бань. Там продолжалась обычная жизнь: выпивка, девочки, музыка. А здесь четверо людей балансировали между жизнью и смертью.

И теперь я понимал, почему Степан так испугался, увидев артефакты мадам Розы. Почему кричал «лучше бы сдохли». Он не знал, что я заплачу за них сам. Он видел только одно: чужие артефакты, чужое лечение, и долг, который повиснет на нём и его товарищах до конца жизни. Тридцать лет в этой системе научили его, что бесплатной помощи не бывает, а за каждую протянутую руку приходится платить втридорога.

Ничего страшного. Очнётся — объясню. А пока пусть лекарь делает свою работу.

Я смотрел на раненых и думал. Не о деньгах, с ними как раз всё просто. Я думал о системе, которую только что увидел изнутри. О ссудах под десять процентов. О семьях, которые расплачиваются за мёртвых. О целителях, которых не пускают в город, потому что кому-то наверху так удобнее. О людях, которые предпочитают сдохнуть, лишь бы не попасть в кабалу.

Красивая система. Отлаженная, эффективная, работающая как часы уже много лет. И кто-то очень влиятельный заинтересован в том, чтобы она продолжала работать.

Жаль только, что этот кто-то не учёл одного.

Меня.

— Наследник, — голос Марека вырвал меня из раздумий. — Я знаю это выражение на вашем лице. Вы что-то задумали.

— С чего ты взял?

— Вы так же смотрели перед тем, как вступиться за эту тварь Стрельцову. И перед тем, как пойти договориться с Кривым. И перед тем, как…

— Ладно, ладно, — я усмехнулся. — Поймал.

— И что на этот раз?

Я посмотрел на раненых, потом на лекаря, потом на дверь, за которой продолжалась обычная жизнь Сечи со всеми её ссудами, долгами и кабалой.

— На этот раз, — сказал я, — я собираюсь взять этот город за глотку и вытрясти из него всё дерьмо до последней капли.

А заодно и неплохо заработать…